Наш знакомый герой
- Автор: Драбкина Алла Вениаминовна
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Лениздат
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Наш знакомый герой». Краткое содержание книги:
В повести «Год жареного петуха» речь идет о судьбах людей, которым «за тридцать». Писательница ратует за духовную высоту людских отношений, борется с проявлениями мещанской психологии.
Если учесть, что наши с ним отношения были и без того сложны, не согреты особым теплом, если учесть, что я тоже была не лучшая жена, то его упрямство может быть как-то объяснимо.
Просто т а к п о л у ч и л о с ь. «Так получилось» — вот слова, характеризующие всю его жизнь. Получилось, что он изменил — так тому и быть.
Я одна понимала, что в его уме все происходит именно так, но я не могла этого никому больше объяснить: ни Туче, ни Алле, ни тете Липе. Они ведь знали Виктора с моих слов, а я никогда не говорила, что в интеллектуальном плане он стоит на уровне детсадовца, не предавала его до такой степени. Я одна знала, насколько он бывает упрям, а потому решила не делать никаких шагов ему навстречу, чтоб не злить.
Но тут вмешалась тетя Липа. Она хотела как лучше, разумеется. Разве можно было на ее месте предположить всю испорченность Виктора, если сама она была так нормальна и трезва? Из разговора с Виктором тетя Липа узнала, что сынок меня ненавидит. Она не сказала мне этого, но я сама догадалась, что дело было так.
Укор, очевидно, еще более разжег злобу Виктора, тем более что злоба была беспричинной.
Но и тогда я еще не считала, что все кончено. Я все-таки надеялась, что сама найду с ним общий язык. Позвонила ему из больницы. Тон был продуман заранее. Чтоб Виктор не подумал, что я изнемогаю от потери крови и прочих лихих болестей, я взяла веселый, смешливый тон, заведомо давая ему понять, что никаких вздорных правокачаний не последует. Именно это было просчетом… Теперь я понимаю: он пожалел бы меня больную-несчастную-сирую, потому что сорокалетние детсадовцы обычно сентиментальны, но мой нормальный тон был ударом по его чувствам. В общем, Виктор бросил трубку…
И вот тут я поняла, что мы, кажется, расстались… Это было так чудовищно, так глупо, но именно потому очень похоже на правду. Меня захлестнула жалость к нему, потому что эта дичь обнажила его до конца, и я увидела, какой моллюск живет под броней «крутого мужика»!
Я должна его защитить, спасти, я не дам его в обиду, ему нечем жить, совершенно нечем, он даже материально прогорает в этой истории, — у него полный крах!
И вот началась моя настоящая любовь к нему. Любовь-жалость, любовь-прощение, любовь-понимание… Но именно на эту любовь я не получила ответа. Поздно. Да и сама я не могла еще долго держаться на таком уровне любви, не было навыка. Силы кончались, подступала злость.
Полторы недели я еще отсидела дома, на больничном. В квартире со мной жил Петров. Вначале он долго на это не соглашался, но я настояла, потому что видела: те дни, пока я была в больнице, он ночевал где-то чуть не на лестницах, ведь идти в свой дом он не мог. Как выяснилось, он теперь во всем положился на меня и ждал моего выхода из больницы, чтоб я сказала ему, что же теперь делать. Это меня нисколько не пугало и не раздражало, потому что, наверное, хорошо, когда ты сам не знаешь, что делать и как быть, а на тебя вдруг сваливаются заботы о другом человеке, который с виду взрослее и сильнее тебя.
Я надеялась, что Виктору волей-неволей придется зайти домой, ну, хотя бы затем, чтобы взять вещи, которые он не забрал во время моего пребывания в больнице.
Я вздрагивала от каждого звука шагов, от стука дверцы лифта, но приходили все, только не Виктор.
Когда-то я вот так же ждала его из поездок и командировок, из очередной халтурной вылазки и просто с работы с надеждой, что на этот раз суета останется за порогом, что он вернулся навсегда и полон хотя бы любопытства ко мне, от которого можно шагнуть и к любви.
Тогда я копила нежные слова, каждый раз новые доводы в пользу своей любви, чтоб он наконец-то услышал их, я хранила для него мысли и впечатления, размышления о судьбах героев книг, просто о людях, чтобы он, как и я, захотел перемен, понял наконец, зачем мы поженились и зачем люди вообще женятся, да и зачем живут. Сейчас я копила злобу, потому что ожидание затягивалось, и любовь обращалась в свою противоположность… Когда Петров уходил на работу, я произносила вслух обличительные монологи, укоряя мужа в бабском малодушии и скудоумии, я искала формулировки нашему с ним душевному нездоровью, клеймила его и не щадила себя. Только тут поняла я, насколько не смешон, а трагичен человек, который, размахивая руками, беседует неизвестно с кем, несясь в толчее Невского проспекта. Вот мы, неизвестно к кому обращающиеся с речами, ратующие и сетующие, — как мало нам надо! Всего-то высказать то, что накипело. Но жизнь — не театр. Нет в ней третьего монолога Чацкого, нет хотя бы словесной победы правого и хотя бы внешнего трепета злодея. Ни любви моей, ни ненависти не дал Виктор мне высказать, потому что не было ему нужно ни то, ни другое.