Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Как совместить несовместимое: неограниченность вла­сти с неограниченностью свободы? И, в частности, свобо­ды мнения и слова, которые и есть, собственно, самые мощные ограничения власти? Должны же, право, эти уди­вительные парадоксы быть как-то объяснены. Вот я и хо­чу попытаться их объяснить. Вполне возможно, что объяс­нение мое будет выглядеть не менее экзотическим, чем сами славянофильские парадоксы. Во всяком случае, с точки зрения конвенциональной истории. Но я уже столько против нее в этой книге согрешил, что, как гово­рится, семь бед — один ответ.

Начну вот с чего. Мне кажется, политическая позиция славянофилов может выглядеть невероятной разве что в глазах марктвеновского янки, воспитанного в чистой, беспримесной демократической традиции. Но янки все- таки исключение во всемирной истории. Подавляющая часть прошлого европейских народов, не говоря уже о тех, что родились и умерли в «мир-империях», прошла при авторитаризме, порою жестком, во многих случаях, как мы знаем, перераставшем в тиранию, которая делала политическую оппозицию невозможной. Что, спрашивает­ся, могло в таких условиях противопоставить произволу правителей общество? Какие оставались у него средства самозащиты?

Как свидетельствует история, никаких таких средств, кроме нравственно обязательного предания, кроме норм и традиций, уходящих корнями в далекое, пусть хоть во­ображаемое, но не тираническое прошлое, у общества не было. Что же в таком случае парадоксального, если имен­но на эти нормы и традиции и пыталось оно опереться — будь то во Франции 1770-х или в Иране 1970-х, в Китае V века до н. э. или в России века XIX? В этом широком смысле славянофильство вовсе не было феноменом спе­цифически русским. Нечто подобное ему возникало прак­тически повсюду на земле — на противоположном полю­се режимов, исключавших политическую оппозицию, но еще не дегенерировавших в деспотизм. На поверхнос­ти такое «славянофильство» всегда было отчаянной по­пыткой предотвратить окончательное вырождение тира­нического режима, перестроив государство в соответст­вии с религиозными нормами — конфуцианскими ли, православными или исламскими.

На самом деле, однако, Евангелие или Коран служили, скорее, внешней оболочкой для вполне секулярного и распространенного одинаково на Дальнем Востоке и на Дальнем Западе убеждения, что гармоничное, идеальное общественное устройство существовало когда-то в про­шлом, в Золотом веке и лишь впоследствии было дефор­мировано некой тиранической катастрофой, чем-то вро­де библейского потопа. В этом смысле суть «славяно­фильства» есть не более чем романтическая вера, что, содрав ложный поверхностный слой политической реаль­ности, мы найдем под ним вечное и неизменное ядро Аб­солютного Добра — свободного от произвола правите­лей и продажных политиков. Присмотревшись, мы най­дем, я думаю, такую веру одинаково и у Конфуция, и у аббата Бодо, и у аятоллы Хомейни, и у Аксакова, и у Солженицына.