Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Такому позитивистскому зубру, как Кавелин, давно ус­воившему гегелевскую максиму, что свобода есть не бо­лее чем познанная необходимость, атаки их были смеш­ны. «Это не аргумент против меня, — небрежно париро­вал он. — Надобно умышленно закрыть себе глаза, чтоб не видеть, что история исполнена таких оскорбительных для человеческого достоинства ситуаций»61. И добавлял снисходительно: «От ужасов того времени нам осталось дело Иоанна, оно-то показывает, насколько он был выше своих современников»62.

Читатель декабристских убеждений тут же и поймал бы Кавелина на слове. Да что же, помилуйте, спросил бы он, осталось от «ужасов того времени»? Перманентная дикта­тура самодержавия? Крепостное право да полицейское государство, которое еще и сегодня вас самого вынужда­ет хитрить и ловчить, изъясняясь эзоповским, подцензур­ным языком? И такое «дело» оправдывает все ужасы?

Только для славянофилов этот аргумент был табу. Они ведь и сами были мифотворцы и «дело Грозного», само­державие, было для них столь же священным, как и для Кавелина. Потому и шла вся их полемика в моральном ключе. Государственники отвергали ее: Кавелин высоко­мерно, Соловьев презрительно, называя славянофилов «буддистами в истории». Короче, контрнаступления у ре­визионистов не получилось. Так, беглые партизанские вы­лазки, бессильные против регулярной армии государст­венников. Не только книги о Грозном, даже статьи, специ­ально посвященной ему, не найдем мы в обширном историографическом наследстве славянофилов.

Никакого ущерба не понес государственный миф от са­мых убежденных и самых смелых его ревизионистов. Как капитулировала в московские времена боярская оппози­ция перед самим тираном, так и славянофилы, с опозда­нием на 300 лет повторявшие ее давно уже не актуальные в петербургскую эпоху аргументы, капитулировали перед апологетами Грозного.

ТЕНЬ КУРБСКОГО

Вот и пришли мы к апологетическому направлению Ива- нианы, представители которого выдают свою школу подо­бострастными похвалами по адресу отцов-основателей. С. Горский, сочинивший в Казани толстую книгу «Жизнь и историческое значение князя A.M. Курбского» (единст­венную, кстати, до сих пор монографию о патриархе рус­ской оппозиции, увы, прискорбно напоминающую анек­дот), так и писал: «Не принимая на себя смелость припи­сывать моему сочинению полную самостоятельность, ска­жу откровенно, что сочинения гг. Соловьева, Кавелина и других знаменитых деятелей на поприще отечественной истории руководили меня»63.

И правда, за душою у Горского одна-единственная идея, оброненная Соловьевым в VI томе «Истории России» и раз­вернутая автором в пышный и многословный панегирик. Может, и не стоило бы упоминать о ней, когда б не удиви­тельная ее историческая судьба. С легкой руки Горского обратилась она в лейтмотив, в каноническую формулу все­го этого направления. Его последователи станут, конечно, изо всех сил открещиваться от родства с самым глупым из реакционеров XIX века. Книгу его, во всяком случае, в биб­лиографические указатели они не включают. Но язык — язык! — выдает их с головой.