Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

СИМВОЛ ПРОГРЕССА

И как было с этим спорить современникам? Мощная апология тирании опиралась ведь, как мы видели, на стройную общеисторическую теорию прогресса, посяг­нуть на которую означало тогда бросить вызов Ее Величе­ству Науке. Что были против нее бедные погодинские иеремиады, основанные на «ненаучном» здравом смыс­ле? Проблема Грозного царя стремительно перерастала из эмпирической и эмоциональной в патриотический во­прос отношения к родному государству. А заодно и к про­грессу. Дискуссии на эту тему переставали быть лишь фак­том историографии и становились явлением философ­ским, затрагивавшим самые основы миросозерцания русского человека.

Славянофильская теория нации-семьи тихо отступала под натиском теории нации-самодержавия, которая поз­воляла третировать архаическую «семейную» гипотезу славянофилов как символ застоя, азиатского квиетизма, вечного топтания на месте, культурной смерти.

Если вы за движение истории, внушал читателю Каве­лин, если вы за великое будущее России, за жизнь — про­тив смерти, то вы за родоначальника самодержавия Ивана Грозного, вы за его опричнину. Ламентации моралистов, как Карамзин, клевета ретроградов, как Погодин, протес­ты адвокатов застоя, как славянофилы, все это опрокиды­валось одним простым силлогизмом: самим своим суще­ствованием прогресс России обязан самодержавию, а са­модержавие — Грозному.

Так во второй раз обратился Грозный из царя-мучителя в героя добродетели и — что еще важнее — в символ сверхдержавной мощи России. Сентиментальный XVIII век удовлетворился бы и этим. Позитивистскому XIX понадо­билось еще превратить «необходимость самовластья» в историческую необходимость.

«БОЛЕЗНЬ СТАРОГО ОБЩЕСТВА»

Кавелин был теоретиком государственной школы, все, что от него требовалось, это лишь разработать отправные точки конструкции. Облечь ее плотью, подкрепить перво­источниками, орнаментировать историческими события­ми выпало на долю автора многотомной «Истории Рос­сии». Конечно, Сергей Михайлович Соловьев не мог сле­довать абстрактной кавелинской схеме буквально — не позволял живой материал истории, которым пренебрег его ментор. Кроме того, к самому принципу противопо­ставления родового («старого») и государственного («но­вого») общества на Руси Соловьев пришел самостоятель­но, еще в своей докторской диссертации «История отно­шений между русскими князьями Рюрикова дома», опубликованной в 1847 году.

Правда, концепция Соловьева, как мы сейчас увидим, выглядит скорее доморощенной, пожалуй, даже прими­тивной по сравнению с изысканной теорией Кавелина. В том виде, в каком она была первоначально сформулиро­вана, ее с легкостью разнес бы Погодин, его бывший учи­тель и будущий оппонент. Само это совпадение, однако, лишний раз доказывает, что апология Грозного и впрямь витала над второй эпохой Иванианы. Так или иначе Соло­вьев необычайно помог кавелинской теории внедриться в общественное сознание постдекабристской России. Именно этот дуэт идеолога и историка и позволил кавелин- скому государственному мифу пережить десятилетия.