Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Для кого и впрямь была эта свобода в середине XVI ве­ка вопросом жизни и смерти — это для русского кресть­янства. Юрьев день Ивана III, который как раз и был зако­нодательной гарантией этой свободы, — вот что стояло тогда для него на кону. Его отмена, которую Соловьев изображает как «государственную необходимость», оз­начала для крестьян рабство — на столетия.

Такой добросовестный историк, как Соловьев, хоть он ни словом о крестьянстве не упоминает, думаю, превос­ходно понимал, что «старое общество» совсем не случай­но было «помешано на праве перехода». Он даже и сам на это намекает, когда говорит, что «Иоанн IV вооружился не на одних только бояр, ибо не одни бояре были заражены закоренелою болезнью старого русского общества — страстью к переходу или отъезду»39.

Похоже тем не менее, что автор сознательно смешивает давно уже утратившую актуальность свободу «боярского отъезда» с животрепещущей во времена Грозного свобо­дой «крестьянского перехода». Она, по его мнению, проти­воречила «государственной необходимости». При Иване III, видите ли, не противоречила — иначе зачем вводил бы он в свой Судебник Юрьев день? — а вот при внуке вдруг ока­залась «болезнью». И Кавелин ничего против этого не воз­разил. Выходит, сочувствие «государственной необходи­мости» было столь велико в их либеральных сердцах, что перед ним отступали на задний план все другие соображе­ния, включая ненависть к рабству и отвращение к тирании. Кто строже следует «государственной необходимости», тот и прав.

О Курбском и говорить нечего. Он, конечно, «адвокат старинных притязаний дружинников, вынесенных ими из Древней Руси, на обычай совета и право отъезда». А Гроз­ный, «полный светлых государственных мыслей» и «ясно­сти политического взгляда», демонстрирует «великий ум [и] правосудие»40. На первый взгляд перед нами та же ро­ковая дихотомия русской политической культуры, откры­тая Ключевским. Разница лишь в том, что для Соловьева никакой дихотомии тут нет. Ибо «обычай совета», равно как и Юрьев день, означали для него не гарантию от тира­нии и рабства, как для Ключевского, но лишь «болезнь старого общества».

«И СТРАШНА БЫЛА ЖАТВА»

При всем том Соловьев был историком, а не идеологом. Он не мог пожертвовать арифметикой фактов ради алгеб­раической стройности теории. Эпохе Грозного посвящена в его диссертации лишь заключительная глава, своего рода аппендикс к основной теме, и строилась она главным обра­зом на анализе переписки царя с Курбским. С первоисточ­никами Соловьеву еще предстояло познакомиться. И рабо­та с ними оказалась для него испытанием не менее страш­ным, чем для Карамзина. Она повергла его в смятение.