После запятой

национальная предрасположенность, бывает профессиональная и бывает поколенческая. А чем это объясняется — черт ногу сломит. Но факт. Теперешние подростки на водку ни за что не подсядут. — Да это просто мода. — А ты обратил внимание, что во все времена не бывает невостребованных социальных запросов? Как только обнаруживаются новые тенденции в производстве или в искусстве, так тут же находятся исполнители, не помышляющие ни о чем другом, как только об этой сфере деятельности. Но и желающих заниматься более старыми профессиями нарождается ровно столько, сколько требуется обществу. Например, никогда не бывает нехватки парикмахеров, вопрос этот всегда решается автоматически, хотя вроде такая странная профессия, никто в детстве о ней не мечтает, но ни одна деревня не остается без своего брадобрея, как и без своей бляди. — Да, я тоже считаю, что зря все носятся с проститутками, в смысле — жалеют, потому что это у них потребность, а не необходимость. Не зря у них один миф на все времена в ответ на обывательское любопытство: как ты дошла до такой жизни — больная старушка-мать, которую нужно содержать, родственник или друг семьи близкий, соблазнивший в нежном возрасте, или оправдание более старших — детей не на что кормить. Не будут же они объяснять каждому, кто приготовился уже нюни распустить и сладострастно посочувствовать, что это единственное занятие, к которому их тянет, как прирожденного механика к машинам. Или как нищие — один мой приятель говорит: «Я им всегда даю деньги, если они у меня есть, потому что я представляю, сколько всего нужно в себе преодолеть, чтобы попрошайничать. Значит, им действительно некуда больше деваться». А я ему говорю: ты пойми, что это тебе лично нужно преодолеть, а им раз плюнуть, для них это легче легкого. Они еще и над тобой потешаются, что попался на мякину. Налей мне тоже. — И мне плесни, пожалуйста. Да, ты прав, каждый находит свой выход из сложившейся ситуации. Другая баба остается в действительности одна с двумя детьми и с больной матерью на руках и открывает свое дело, при котором может дать сто очков вперед любому крутому мужику, я видела таких не раз. — Да, некоторые люди могут действовать только в экстремальных ситуациях, когда у них все в ажуре, они вроде ни рыба ни мясо, а как загонят их в угол, они такое выдают, ахнуть не успеешь. — Да, есть такое — они сами себя и загоняют в угол, потому как могут плясать только от печки. А у меня наоборот — если надо с кем-то соперничать или бороться, я сразу сникаю, мне уже ничего не нужно. Меня бы только оставили в покое, не трогали, только тогда я могу что-либо производить. — Ну ты уникум! У большинства людей все обстоит ровно противоположным образом. Ты или вырожденец, или просто не сознаешь, что действуешь из духа противоречия или чтоб кому-то что-то доказать. — Ну, может, и из духа противоречия, но не чтоб что-то доказать. — Да это одно и то же. Я не знаю, чего вы спорите, еще дедушка Фрейд сказал, что художник рисует оттого, что его не любят, или мало любят, или не так любят, как надо. — Ну, дедушку Фрейда давно уже проехали, его партия и сотоварищи неоднократно добавляли и поправляли, не говоря о других. По большому счету мы действуем, чтобы вызвать ненависть других. — Да ну тебя. Кроме всего прочего, ненависть — это очень опасно. — Начать можно с небольших доз, для прививки, а как иммунитет появится — тогда дерзать. Ненависть — это очень вкусно, когда не ты, а когда тебя. Это заряжает такой энергией! Когда к тебе все ровно хорошо относятся, ты ничего не можешь сделать, ты уже повязан этим хорошим отношением, да и оно само уже свидетельствует, что ты по уши в дерьме или просто блаженный. А если тебя большинство ненавидит, считай, что ты на верном пути. — Ну знаешь ли, Сталина с Гитлером тоже большинство ненавидело, они что, тоже на верном пути были? — Ну, во-первых, когда они жили и действовали, большинство их обожало, ты не будешь этого отрицать. Ленина так до сих пор мало кто ненавидит, он вызывает в лучшем случае раздражение и досаду, как и в то время, что он жил. А в худшем его продолжают обожать, он вне суда. А ведь он начинал всю эту заварушку, но никто не хочет воспринимать его серьезно. Или презирают, или обожают, как какую-нибудь шавку. А он возьми да и — не буду при дамах —… полмира. А чувства, которые он вызывал, заметь, не изменились. А Гитлера со Сталиным ненавидеть начали жертвы, исключительно, да и то не все. Я уж не буду здесь по новой размусоливать, как шли на расстрел или кидались под танки с возгласом: «Да здравствует товарищ Сталин!», или как немцы, проигравшие войну и все потерявшие, продолжали надеяться, что Гитлер не до конца помер и скоро объявится. — Да, кстати, почему от таких людей ожидают воскрешения? Мы ведь тоже в детстве распевали: «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой»… Я помню, уже здоровая была телка, а все верила, что Ленин не только не умер, но и бдительно за всеми присматривает, за мной в частности. И когда я занималась в отрочестве нехорошим делом, пардон, я не столько боялась, что мама моя застукает и начнет хлестать линейкой по пальцам, как не раз бывало, а стыдилась, что дедушка Ленин в эту минуту в окно заглядывает и очень меня осуждает. Я даже думала, что он такой умный, что и мысли читает, поэтому, когда резко оборачиваешься, его уже не видно, он уже знал о твоем намерении. А вот если обернуться, не думая, как бы случайно, но очень быстро, то можно его увидеть. — То есть ты думала, что он беспрестанно наблюдает конкретно за тобой? — Конечно же нет, я понимала, что он держит под прицелом абсолютно всех, но как Мефисто здесь, Мефисто там, везде поспевает, передвигаясь с быстротой молнии. Но его можно было заманить поближе, занимаясь чем-то предосудительным, тогда он приближался вплотную. Я уже говорила, что тактика у меня была такая — надо было настолько увлечься плохим занятием, чтобы совсем о нем не думать и потом обернуться резко к окну, думая при этом: «Кажется, сквозняк» или что-то в этом роде. Поэтому я перед этим делом, сами понимаете, перед рукоблудием, открывала форточку, чтоб мысли эти были оправданными. — Как интересно. Скажи, пожалуйста, то есть ты его в эти минуты представляла, типа «Ленин в тебе и во мне»? — Слушай, сбавь свой тон психоаналитика, не то больше ничего не буду рассказывать. Практикуйся лучше на своих натурщицах, если тебе так неймется, ты ж у нас натуралист. — Ну чего ты, ладно, я тебя по-хорошему спрашиваю, как коллега коллегу, ты его представляла? — Да ты что, совсем охренел, мне такое и в башку не могло прийти, а если б пришло, то всякое желание бы пропало на веки вечные. Вот кого представляла — не скажу, но попутно и его завлекала поближе, чтоб поглядеть. А то он такой хитрый, на всех сам смотрит, а никому на глаза не хочет попадаться. — Ну и как, тебе удалось? — Что-то я разболталась. А как ты думаешь, если б нет, то запомнила бы я эту историю? Но не спрашивайте, больше ничего не скажу. — Ну а сейчас он тебе является? — А я сейчас больше не оглядываюсь, пусть смотрит сколько влезет, я его больше не боюсь, есть вещи пострашнее. Но учти, больше ни на один твой вопрос не отвечу, уж больно у тебя медицинские интонации. — Да, с Лениным все слишком серьезно обстоит. Ведь этой фигурой заменили чуть ли не образ Христа, а марксистским учением — веру. И все атрибуты святости ему сопутствовали, и тебе ученики, и учение, и притчи всякие. — Да, мне больше всего нравится о том, как Ильич любит детей. Ну знаете, Надежда Константиновна рассказывает: «О, Владимир Ильич так любил детей! Бывало, идет по дороге. А навстречу ему малыш. Он так ласково спрашивает: «Как тебя зовут?» — а ведь мог и топориком по головке!» — Слушай. Это уже неактуально. Но вот что он не только вечно живой, но ему еще и сотворили полунетленное тело — это серьезно. И доколе это будет длиться, одному Богу известно. Ведь то, что ни одно кладбище не соглашается принять его останки, только льет воду на мельницу тех, кто до сих пор против его захоронения. Хотя и всех, кто против, я не могу осудить. Сжечь его и рассеять по ветру — тоже не выход, значит, отравить воздух. — Слушайте, что вы все такие злые, а еще о вере говорите! — Ну а что ты предлагаешь? — Не знаю, но вот мой папа совсем недавно слышал все эти дебаты по телевизору и говорит: «Ну что это человеку все нет покою даже через столько лет после его смерти? Может, возьмем и потихоньку захороним его у нас на даче?» Добрее надо быть. Вы все о любви, о любви, а как доходит до дела… — Слушайте, все-таки, кстати, о любви и о психоаналитиках, а чего вам не нравится идея Фрейда, лично я по себе могу судить, что художник рисует потому, что его мало любят или любят не так. — Скажите, пожалуйста! А кого же так любят? Спроси любого — никого не любят так, как ему надо, а художников всего один процент, если не меньше, от всего человечества. Вот я бы лично на месте психоаналитиков подумал бы на тему, отчего всем кажется, что все эти типы должны воскреснуть? Не иначе как история с Иисусом отложилась архетипически в массовом сознании. Теперь от каждого нового героя будут ожидать подвига воскресения. — Но Иисус вовсе не был героем. — Так и эти все тоже не считали себя героями, они точно так же хотели всего лишь спасти человечество. — Да, но Христа распяли, в отличие от этих. — Так ведь он сам нарывался на это, да еще так откровенно. Ежели он был действительно такой умный, как ему