После запятой

�юди, которые пишут о ней книгу, мы же знакомы. Забыла, как их зовут. — Вы знаете уже, наверное, что она сегодня прилетает из Парижа? Мы специально за вами зашли, может, вы хотите с нами пойти ее встречать в аэропорт. Такси ждет внизу. — Нет, спасибо, я потом с ней увижусь. — Не хватало еще встречать ее вместе с ними. Но значит, она все-таки прилетает. Почему же я думала, что мы с ней никогда не увидимся? Странно. Я никогда не представляла возможности встречи, даже в мыслях, а это так просто. Даже если я думала, что она никогда не захочет сюда, ведь я могла поехать к ней? Пойду пока пройдусь, чтоб успокоиться. Не делай такие огромные шаги, не то снова полетишь — кругом люди, нехорошо. Что там за толпа собралась? Все остальные спешат. Посмотреть, что ли? Времени еще много. А, так это просто граница. Она проходит через эту реку. Но почему солдат с ружьем стоит на их стороне, а не на нашей? А через речку лежит бревно, значит, иногда кого-то туда пропускают. Жалко, что сразу за речкой стоит густой лес, поэтому мне никогда не удавалось увидеть, что происходит за границей. Так это люди оттуда рвутся к нам, а не наоборот. Вот солдат уже двоим выстрелил в спину. И вода их унесла. Вот еще одного уложил. Мне должно быть их жалко — вот все остальные сопереживают. Я, наверное, совсем очерствела. Но нельзя показывать, что у меня нет чувств совсем. Зачем же они выбегают, неужели у них есть шанс проскочить? Солдат стоит рядом с бревном, и как быстро они бы ни бежали, он успеет выстрелить не торопясь. На что они рассчитывают? И как им может хотеться сюда? А этот рядом со мной уже меня науськивает. Не буду прислушиваться, если он такой умный, пусть сам идет. — Чего ты боишься? Он стреляет только в тех, кто оттуда идет к нам. В нас он не может выстрелить. И потом, те люди бегут спиной к нему. А если ты пойдешь, смотри ему все время в глаза, не отрываясь. Не бойся, что упадешь, речка неглубокая, да и бревно широкое. Если смотреть в глаза, он не сможет выстрелить. А ты увидишь, что там за спиной, за деревьями. Ну же, тебе только решиться. — Вон оттуда тоже кто-то собирается выбегать. Если я решусь, мы столкнемся. Но ведь это я! Такая приземистая крепышка, но я знаю, что это тоже я. Она сделает большую глупость, если побежит. Он в нее выстрелит. Тогда нужно побежать мне первой, чтобы прикрыть ее собой. Пока он на меня отвлечется, она сможет проскочить. Надо только, чтобы я ее опередила. Все, не успела. Она побежала раньше. Он в меня выстрелил. Как можно стрелять в спину? Но я упала в реку и не могу плыть. Я сейчас утону. За что? Какой мутный поток, меня вынесло к ним опять. Так я сюда рвалась? Раз я здесь, значит, именно сюда. А мне казалось, что мне необходимо совсем в другое место. Но нет, наверное, только казалось. А бал еще продолжается, только теперь они не ходят по залу, а сидят за столом, которого раньше тут не было. И зал стал поменьше, размером с обычную комнату. А где она? Ее тут нет. И не может быть. Она же умерла. Причем задолго до моего рождения. А здесь сидят живые. Теперь я понимаю — я попала в царство мертвых, вот почему мне так хотелось обнять этого ребенка. Так и получается по подсчетам, с тех пор прошло чуть больше полутора лет. Но неужели они и там продолжают расти? Он уже начал ходить, но еще не мог говорить. И когда я взяла его на руки, штанишки были мокрые, я тогда не обратила внимания. Кто же ему там меняет пеленки? И где я потом оказалась? Теперь понятно, время там течет в противоположном здешнему направлении. Я вернулась в начало этой истории, когда перешла реку и оказалась у них, но поскольку это было началом в здешнем понимании, то я и вынырнула здесь. Тамошнее продолжение уже случилось. Завершение, то есть то, ради чего затевалась вся эта история, там уже произошло, и внутри этой истории двигаться мне можно было только к началу, и с началом история кончилась, и я вышла из нее. Но вот ведь сборище здесь собралось, какие искаженные, непропорциональные существа. Там собрание тоже было не Бог весть какое, и двигались они механистично, и смотрели пустыми глазницами, но зато занимали ровно контуры своего тела, не выходя за границы черных смокингов и открытых мертвенных плеч с вечерними платьями. Только она там была живая. Даже ребенок был не совсем то, он лежал безучастно в моих руках, как кукла, только вот смотрел. Но и куклы умеют порой так пронзительно посмотреть, так что это не в счет. Я думаю, она назначила мне там встречу, поэтому ни я, ни она не были удивлены, а присутствовали на обговоренном свидании. Наверное, это моя вина, что мы там оказались, я сумела преодолеть только три барьера — вначале границу из речки, затем давление ее фанов, и потом — царство мертвых. А дальше я не смогла пройти, и она сама туда перешла. В царство тел. И возможно даже — живых тел, мертвые — разлагаются, живые могут двигаться и, возможно, выполнять все другие функции, полагающиеся телам живым, но они только тела, их внутренние и внешние границы идеально совпадают, повторяя каждый изгиб, и у них не бывает приграничных войн. У этих же внутренние границы и внешние не только не совпадают, но иногда совсем не пересекаются, находятся совсем в разных областях. Непонятно, как они вообще контактируют между собой. Во внутреннем пространстве у некоторых имеется только одна большая голова, раз в десять больше видимого тела, которое они пытаются выстроить в той плоскости, на восприятии которой фокусируются они под давлением остальных, начиная с промежутка времени, который в их измерении обозначается пятнадцатью-шестнадцатью годами. У других четче всего в их внутреннем пространстве присутствуют половые органы. Но в массе такое локализованное или очерченное ощущение себя во внутреннем мире отсутствует. Обычно это аморфный медлительный комок неопределенного цвета с вяло бурлящими посреди него процессами, нареченный ими «я» и помещенный в самых невообразимых частях тела. У одних он может располагаться в ноге или даже в одном из пальцев ног, у других в желудке, не подверженный никакому воздействию пищеварительных соков. Чаще он находится в животе, чем в спине, поэтому спину они укрепили во внешнем пространстве. Затратив на нее больше всего твердого материала. Есть такие, что бойко жонглируют своим более плотно слепленным «я», оно у них не такое желеобразное и не прирастает к определенному месту так, что только при сильной встряске может сдвинуться. Таких, с зафиксированным участком для «я», принято считать надежными, они любят в трудную минуту подставлять плечо, если «я» достаточно близко находится, в сердце, или в легких и может послужить подпоркой. Если же «я» находится в горле, такой тоже может предложить свою поддержку, но те, кому он ее предлагает, редко поддаются, чувствуя, что центр тяжести повыше и они рискуют рухнуть с благодетелем, а за чужое горло даже в качестве последней соломинки трудно ухватиться — могут лягнуть. Но с такими легко контактировать — знаешь, куда обращаться и откуда последует ответ. С циркачами же ни о чем нельзя договориться — только ты разглядел, где его центр и обратился к нему, как небольшая ловкость рук, и обнаруживается, что он ускользнул совсем в другое место, а ты взываешь к пустоте. Если есть желание, можно научиться прослеживать все перемещения их «я», взгляд за ними еще поспевает, но слово не умеет самостоятельно менять траекторию движения и честно летит туда, куда его посылали, пронзая отсутствие. Но есть еще и такие, у которых «я» заполнило не только все их видимое тело, но и выпирает наружу, иногда довольно далеко. В таких ничего больше не помещается, даже я не могу проникнуть к ним. Из-за своей огромности они делаются неповоротливыми и неуклюжими и легко становятся чужой добычей, ими очень просто манипулировать, подцепив на крючок, и подобраться к ним для этого ничего не стоит, они слишком на виду и доступны всем хищникам. Но зато в таких ситуациях, как сейчас, когда все больше всего заняты собой, для них наступает раздолье. Никто на них не покушается, и они вольготно размещаются, не стесняясь, расправляют затекшие части и попутно придавливают более мелкие «я», как слон муравьев, не замечая. Но если таких соберется в одном помещении более одного, начинается борьба не на шутку. Они забивают собой даже все щели, и победитель еще сильнее разрастается, заходя за пределы комнаты. Они давят сейчас друг на друга и на остальных, но многие не понимают, почему они задыхаются. И если бы у одного из присутствующих «я» не было бы величиной и формой с три игольных ушка, обстановку нельзя было бы разрядить. А так он потихоньку откачивает излишки в другое измерение, не давая гостям расплющиться. Самые предусмотрительные уже благоразумно вывели свое «я» из области, оставив здесь только свою видимость, физическую проекцию, участвующую в разговорах, выпивающую и даже поглощающую пищу. А некоторым даже не нужно было предпринимать определенных действий для отдаления, их «я» находится в постоянной несостыковке с телом и витает в других сферах. Но телам их так же душно, и потому они временами выходят на лестницу, даже те, которые не курят. Лестница сконструирована особым образом, на ней восприятие отупляется сильнее, чем в этой комнате и они не замечают, что задыхаются. Хотя и комната сделана таким образом, чтобы заметно сузить сознание, да и весь город спланирован так же. Вот тот древний город, в котором я побывала недавно, наоборот, оч