После запятой

Наши деды и помидоры с бананами раньше не жрали, так что, нам продолжать и дальше щи хлебать лаптями? — Ребят, хорош, о чем спор-то? Вот я о себе скажу — я все перепробовал — и мульку, и ацетон, и мухоморы — кстати, о наших традициях, и во всем есть свой кайф. Это как с бабами — одним нравятся рыжие, другим — полные, кому-то — чтоб ноги от шеи росли, кому-то нравится только своя жена, а кому-то — все нравятся. — Вот мне лично кайф от водки, да и вообще от алкоголя, кажется слишком тяжелым, мутным. Это удовольствие для пролетариата. И наркотики многие тоже дают грубый кайф. Я торчу только от кокаина. Он такой легкий, удовольствие неземное. — Нет, кокс — это мура, к нему быстро привыкаешь, и отходняк от него тяжелый. — Отходняка от него практически никакого — это тебе не ЛСД, но вот ломка бывает. — А я вот пробовал ЛСД, мне очень по кайфу, плевать на отходняк, он — тьфу по сравнению с тем, что ты испытываешь. — Нет, а я не люблю таких резких перемещений, мне нравится, когда все плавно, легко, просто вокруг все то же самое, но намного красивее. — А я думаю, что годам к тридцати каждый находит свой наркотик. У одних это водка, у других — мак, у третьих — религия какая-нибудь, у четвертых — деньги, у пятых — у меня, к примеру — бабы. — А я думаю, весь вопрос в том, кто на что подсядет. Вот мы в детстве по подворотням портвейн хлебали прямо из бутылки, а нынешние клей нюхают из целлофана. Вот тебе и вся традиция. В наше время тот же клей свободно продавался, но никому в голову не приходило его нюхать. — А потому, что портвейн был дешевый. — Да, все дело в предрасположенности. Вот бывает национальная предрасположенность, бывает профессиональная и бывает поколенческая. А чем это объясняется — черт ногу сломит. Но факт. Теперешние подростки на водку ни за что не подсядут. — Да это просто мода. — А ты обратил внимание, что во все времена не бывает невостребованных социальных запросов? Как только обнаруживаются новые тенденции в производстве или в искусстве, так тут же находятся исполнители, не помышляющие ни о чем другом, как только об этой сфере деятельности. Но и желающих заниматься более старыми профессиями нарождается ровно столько, сколько требуется обществу. Например, никогда не бывает нехватки парикмахеров, вопрос этот всегда решается автоматически, хотя вроде такая странная профессия, никто в детстве о ней не мечтает, но ни одна деревня не остается без своего брадобрея, как и без своей бляди. — Да, я тоже считаю, что зря все носятся с проститутками, в смысле — жалеют, потому что это у них потребность, а не необходимость. Не зря у них один миф на все времена в ответ на обывательское любопытство: как ты дошла до такой жизни — больная старушка-мать, которую нужно содержать, родственник или друг семьи близкий, соблазнивший в нежном возрасте, или оправдание более старших — детей не на что кормить. Не будут же они объяснять каждому, кто приготовился уже нюни распустить и сладострастно посочувствовать, что это единственное занятие, к которому их тянет, как прирожденного механика к машинам. Или как нищие — один мой приятель говорит: «Я им всегда даю деньги, если они у меня есть, потому что я представляю, сколько всего нужно в себе преодолеть, чтобы попрошайничать. Значит, им действительно некуда больше деваться». А я ему говорю: ты пойми, что это тебе лично нужно преодолеть, а им раз плюнуть, для них это легче легкого. Они еще и над тобой потешаются, что попался на мякину. Налей мне тоже. — И мне плесни, пожалуйста. Да, ты прав, каждый находит свой выход из сложившейся ситуации. Другая баба остается в действительности одна с двумя детьми и с больной матерью на руках и открывает свое дело, при котором может дать сто очков вперед любому крутому мужику, я видела таких не раз. — Да, некоторые люди могут действовать только в экстремальных ситуациях, когда у них все в ажуре, они вроде ни рыба ни мясо, а как загонят их в угол, они такое выдают, ахнуть не успеешь. — Да, есть такое — они сами себя и загоняют в угол, потому как могут плясать только от печки. А у меня наоборот — если надо с кем-то соперничать или бороться, я сразу сникаю, мне уже ничего не нужно. Меня бы только оставили в покое, не трогали, только тогда я могу что-либо производить. — Ну ты уникум! У большинства людей все обстоит ровно противоположным образом. Ты или вырожденец, или просто не сознаешь, что действуешь из духа противоречия или чтоб кому-то что-то доказать. — Ну, может, и из духа противоречия, но не чтоб что-то доказать. — Да это одно и то же. Я не знаю, чего вы спорите, еще дедушка Фрейд сказал, что художник рисует оттого, что его не любят, или мало любят, или не так любят, как надо. — Ну, дедушку Фрейда давно уже проехали, его партия и сотоварищи неоднократно добавляли и поправляли, не говоря о других. По большому счету мы действуем, чтобы вызвать ненависть других. — Да ну тебя. Кроме всего прочего, ненависть — это очень опасно. — Начать можно с небольших доз, для прививки, а как иммунитет появится — тогда дерзать. Ненависть — это очень вкусно, когда не ты, а когда тебя. Это заряжает такой энергией! Когда к тебе все ровно хорошо относятся, ты ничего не можешь сделать, ты уже повязан этим хорошим отношением, да и оно само уже свидетельствует, что ты по уши в дерьме или просто блаженный. А если тебя большинство ненавидит, считай, что ты на верном пути. — Ну знаешь ли, Сталина с Гитлером тоже большинство ненавидело, они что, тоже на верном пути были? — Ну, во-первых, когда они жили и действовали, большинство их обожало, ты не будешь этого отрицать. Ленина так до сих пор мало кто ненавидит, он вызывает в лучшем случае раздражение и досаду, как и в то время, что он жил. А в худшем его продолжают обожать, он вне суда. А ведь он начинал всю эту заварушку, но никто не хочет воспринимать его серьезно. Или презирают, или обожают, как какую-нибудь шавку. А он возьми да и — не буду при дамах —… полмира. А чувства, которые он вызывал, заметь, не изменились. А Гитлера со Сталиным ненавидеть начали жертвы, исключительно, да и то не все. Я уж не буду здесь по новой размусоливать, как шли на расстрел или кидались под танки с возгласом: «Да здравствует товарищ Сталин!», или как немцы, проигравшие войну и все потерявшие, продолжали надеяться, что Гитлер не до конца помер и скоро объявится.�