Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

Глава 1

Весна подходила к концу. По-тропически раскаленное майское солнце жгло голые плечи. Пот заливал лицо. Недавно в рубке со стороны ветрового стекла я обнаружил на передней панели отвратительную гнилую проплешину и целую неделю старался об этом не вспоминать, но потом все-таки достал инструменты, несколько кусочков отличного красного дерева и принялся выпиливать поврежденную часть ножовкой.

Выравнивание и полировка при подгонке новых частей дело весьма и весьма кропотливое. К потным рукам и груди прилипли опилки. Меня поддерживала мысль о темных и прохладных бутылках пива «Дос экьюс», ожидавших меня внизу в ящике из нержавейки. Да полное нежелание тащиться из Бахья-Мар на общий пляж, где мягкий восточный ветер срывал белые барашки с голубых волн.

А еще меня поддерживало сознание того, что этим летом Макги может расслабиться. Особой роскоши не предвидится: средств маловато. Но разумное ведение хозяйства позволит пережить лето, оставив нетронутым основной фонд, чтобы потом, осенью, финансировать какую-нибудь операцию.

Надо было как следует отдохнуть. Механизм из-за плохого обращения изношен. Жирок на талии, дрожание рук, дурной вкус во рту по утрам. Тяжесть в костях и мускулах. Одышка. Каждый раз волнуешься: удастся ли вернуть прежнюю форму? Вернуть прекрасную упругость, ловкость и неутомимость. И вес не больше восьмидесяти двух, и гнусную привычку петь по утрам под душем, и убеждение в том, что каждый день несет с собой массу чудес.

И еще мне хотелось бы провести это лето в одиночестве. Слишком много было чрезмерно пылких бесед, полуночных сговоров и мелких грязных посягательств, к которым я оказывался абсолютно не готов. Розовая метка сантиметров на пятнадцать ниже подмышки служила напоминанием о моем везении. Не соскользни нога как раз в тот Момент, когда…

Натыкаясь на ребро, лезвие ножа издает такой противный и вместе с тем такой близкий тебе звук, что еще с десяток ночей будешь пробуждаться в холодном поту.

Я отлично подогнал самый крупный кусок, просверлил отверстие и как раз ввинчивал на место большие бронзовые винты, когда услышал глухой робкий зов со стороны пристани:

— Трэв! Ты здесь, Трэв? Эй, Макги!

Я повернулся, перешел на кормовую часть верхней палубы и взглянул сверху на пристань. На меня смотрел высокий, хилый, болезненного вида парень в мятом, коричневом, явно великоватом для него костюме. На лице его то появлялась, то исчезала беспокойная улыбочка. Улыбка попрошайки. Так смотрят собаки в тех краях, где их принято бить.

— Как дела, Трэв? — спросил он.

Я уже совсем было собрался спросить, кто он, собственно говоря, такой, как вдруг, невероятно потрясенный, сообразил, что это страшно изменившийся Артур Уилкинсон.

— Привет, Артур.

— Можно мне… Можно, я поднимусь на борт?

— Что за вопрос? Конечно.

Трап и без того был спущен. Он поднялся, шагнул на заднюю палубу, пошатнулся, попытался мне улыбнуться, сгреб руками воздух и со стуком рухнул на тиковые доски. Я в два прыжка очутился рядом и перевернул его на спину. Падая, он здорово содрал кожу под глазом. Я нащупал у горла пульс. Медленный и ровный. Подошли две толстые девчонки и, хихикая, уставились на палубу.

— Смотрите-ка, какой пьянчуга забавный! Как по телеку…

Я открыл заднюю дверь салона, подхватил Артура и затащил внутрь. От него несло вроде бы мочой. Я доволок его до гостевой каюты и уложил на кровать. От кондиционеров по потной коже пробегал холодок. Я попробовал лоб Артура. Похоже, это не лихорадка. Никогда еще не видел человека, который так сильно изменился бы за год.