Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
На подъезде к Иркутску строгачи в соседнем тройнике кеварили чифир и умудрились устроить пожар. Пламя прихватило фанерную обшивку вагона, краска полыхала, выбрасывая в коридор клубы черного ядовитого дыма. Конвой погасил огонь огнетушителем, потом им же огулял строгачей по ребрам. Бить серьезней не было времени, но офицер пообещал, что в СИЗО поджигатели сразу отправятся в карцер — и поделом за криворукость.
Иркутская тюрьма стала Коцитом, самым холодным местом гулаговского ада. «Екатерина строила, крепкая тюрьма», — уважительно вздыхали зэки. Похоже, им нравилось приобщиться к истории, хотя бы и в роли ее жертв. После уже обычного долгого ожидания в привратке меня, «свободного человека», отправили в спецкорпус. На мою беду, это случилось в субботу, 20 декабря. В коридоре дубачка дала выбрать матрас из валявшихся на полу. Ни матрасовки, ни одеяла, ни подушки к нему не полагалось.
Войдя в камеру, я сразу понял, что не вытяну здесь и суток. Рама окна была густо залеплена снегом, стены были покрыты изморозью, из выбитых стекол летели снежинки, в неярком свете невинно танцевавшие свой хоровод. Заснуть на верхних деревянных нарах означало проснуться в сугробе, нижние нары были просто бетонными топчанами и грозили неизлечимой болезнью почек. Единственное живое место у еле теплящейся батареи на бетонном полу было уже занято каким-то зэком.
Я сразу начал колотить в дверь, требуя положенных одеяла и матрасовки.
— Гребаный в рот, какое тебе одеяло? Жди понедельника, тогда дадут… — ответила дубачка через дверь.
Я разозлился. Вспомнив самарское КПЗ, развернулся спиной и принялся колотить по двери каблуком. Минут через пять дверь распахнулась, но, вместо ду бачки, там стояла команда тюремного SWAT — «веселых ребят» — с дубинками в руках. Дело приняло плохой оборот.
По возможности снизив тон, я попытался сказать, что требую только положенного, и повторял эти магические тюремные слова — «положено», «положенное» — несколько раз в каждой фразе. Все оказалось напрасно, никто не стал даже слушать. «Веселые ребята» скрутили за спиной руки, надели наручники — и, приложив наручники к стене, один из ментов с гиком стукнул по каждому сапогом.
Из глаз посыпались искры.
Я упал бы, если бы «веселые ребята» не держали меня в крепком захвате. Похоже, они знали, что делали. С поднятыми руками за спиной, меня оттащили на этаж выше в пустую камеру и бросили на голую шконку.
Жизнь — это полный курс по изучению боли. Высокая температура, аппендицит, зубная боль, почечная колика — и еще миллион ее разных вариантов. Я думал, что страшнее почечной колики боль просто быть не может. Нет, это была ошибка.
Боль от наручников, сжатых на голых костях рук, страшнее всего. Она тут же отключает мозг и тело, тело обваливается, как тяжелый мешок, боль стучит в голову. Сами руки теряют чувствительность, но электрический разряд от наручников бьет в темечко, не затихая ни на секунду, ударами отбойного молотка.
Весь час — максимальный срок в наручниках — я валялся на шконке, пытаясь хоть как-то ослабить их хватку. Ничего не получалось, при малейшей попытке сдвинуть наручники боль чувствовалась только сильнее и затемняла глаза. Каждая минута в наручниках отстукивала невидимыми часами в голове — хотелось кричать.
Потом я обнаружил, что плакал. От боли и беспомощности. Я был «свободный человек», и даже как арестант имел право на одеяло — но не мог и этого добиться. Я был unperson, никто.
Ровно через час «веселые ребята» сняли наручники и спустили меня назад в холодную камеру. Тут я смог глянуть на руки. Они представляли жуткое зрелище — опухшие и совершенно синие, особенно пострадала порезанная левая рука. Кольцевой шрам на ней заживал долго.
Почти тут же обнаружилась новая неприятность: шариковых ручек и конвертов, в которых я отправлял письма Любане с этапа, в мешке не было. Не нашлось и моего «тюремного паспорта» — определения суда.
Вариантов не было — в камере без меня оставался только один человек. Услышав кипеш, из соседней камеры постучали: «Земляк, у тебя там петух в хате». Я поднял соседа и приставил его к двери. Он врал, что ничего не брал, легкий шмон по карманам его бушлата тут же обнаружил и конверты, и ручки, но определения суда я не нашел.