Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Все поезда были одинаковы — грязные, темные, душные. Всюду в клетки Столыпина набивали под завязку, трамбуя зэков кулаками и сапогами.
Обычно сначала запихивали в общую клетку, потом делали шмон — на мне он заканчивался скандалом, который прекращал офицер, смотревший в личное дело. Политическая статья служила как бы «индульгенцией» и охраняла меня от грабежа и побоев конвоя. Потом закрывали в тройник, периодически на этапе начинались перетасовки, и я снова попадал в общую клетку. Иногда эти перебежки приходилось делать за этап по два — три раза.
— Двадцать, двадцать один, двадцать два…
— Начальник, некуда уже!
— Двадцать три, двадцать четыре…
Пару раз в общей клетке приходилось отбиваться от бакланов, которые имели свои виды на мои сапоги, шапку и прочую одежду. Я научился врать, и в ответ на притязания бакланов на шарф или брюки — «подогреть строгачей» — отвечал, что политический, так что могу греть только своих, иначе «не положняк». Бакланов это ставило в тупик, раз они даже пытались выяснить у строгачей, сидевших через пару клеток, что делать. Строгачи задали несколько вопросов по делу, после чего просигналили:
— Да хуй с ним, пусть живет, — в благодарность я отправил строгачам свой набор мойвы — его я все равно не ел.
В конце концов, все же переводили в тройник.
Тройник редко оказывался пустым. Туда пихали зэков, кого по правилам режима нельзя было этапировать вместе со всеми, вроде заключенных особого режима или малолеткок (последние живо интересовались «политикой»). Двое мальчишек из Дзержинска Горьковской области рассказали про восстание, случившееся в городе в прошлом году. Причина была банальна — милиция не по делу задержала парня и убила его в отделении. По словам попутчиков, после разгона негодующей толпы два дня город вооружался и собирался брать штурмом осажденный ГОВД, которого поджечь так и не смогли. Бежавшее городское начальство вернулось с батальоном ВВ-шников, который расчистил улицы.
Чаще в тройник попадали «сотрудники». На перегоне к Иркутску, где была расположена зона усиленного режима для «сотрудников», я оказался вместе с земляками из Самарской области. Молодой следователь прокуратуры из Тольятти Миша Гедеонов был студентом моих родителей — и даже попросил передать маме привет.
В отличие от челябинских сотрудников из камеры № 76, самарцы были очень злы на власть. Гедеонов объяснял, что в прокуратуре брали все, но показательную порку устроили именно ему — как еврею.
— Дурак я был, что не уехал вместе с сестрой! — сокрушался он. Его двоюродная сестра жила где-то под Тель-Авивом, но было уже поздно, и до воссоединения с семьей Гедеонову теперь надо было ждать что-то около восьми лет.
Моя политическая статья вызвала у него уважение. «Я всегда был ярым защитником системы. Но за полгода она сделала меня столь же ярым ее врагом», — чеканной формулировкой сказал он. Про себя я пожелал, чтобы и Иновлоцкий проехал до Иркутска в Столыпине (жаль, что сделать этого ему не удалось).
Зимний этап стал испытанием на прочность психики и организма. По мере того, как поезд продвигался дальше на восток, конвой грубил все больше, тычки и пинки становились все больнее.
С этапа на Красноярск я отправил еще одно письмо Любане. Любаньчик! Может быть, это и было тебе известно, но я узнал только сегодня, уже на этапе, что меня гонят в одну из самых жутких СПБ — Благовещенскую. Из рассказов о ней знаю, что обращение с заключенными там зверское, новичков «крестят» уколами сульфозина — просто для страха и боязни.
Словом, положение мое ужасно, испытываю соблазн просто суициднуть и навсегда уйти из этого кошмара решеток, этапов, пересылок и самого страшного — нейролептиков.
Больше ничего не осталось — ни любви, ни злости, ни страсти творчества…
Более всего утешаюсь мыслью, которая мне уже не раз помогала, а именно, что уйти из жизни я смогу всегда, так что не стоит торопиться, вдруг все еще обратится к лучшему.
Будущее мое неизвестно, настоящее кошмарно, но душа светла, и что бы со мной ни случилось, если даже и умру, то не воспринимай это как судорогу отчаяния. Ибо все мы в воле Божьей, и с ясным сознанием этого ей я себя вверяю. Ну и даже если мы и не встретимся, то в жизни будущей будем вместе. (13.12.1980)
В свое время теологически образованный Викентий объяснил церковный догмат, согласно которому Бог никому не пошлет невыносимого испытания. В тихом Институте Сербского это звучало убедительно. Однако с тех пор я достаточно видел, чтобы понимать, что это было не более чем утешение и миф. Я видел людей, растоптанных тюрьмой, и сам был столь же растоптан. Ожидание нового кошмара уже само по себе превращалось в кошмар.