Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
В записях второй половины блокадного периода Гинзбург несколько раз замечает, что люди внутренне «созревают», переходя на этап, когда они становятся способны понять, «что эгоизм как мерило поведения подобен смерти, что гедонистический индивидуализм и гуманистический социализм несостоятельны; и это в силу двух настойчиво открывшихся человеку факторов – иллюзорности индивидуального существования и неизбывности социального зла»[1009]. Хотя Гинзбург не видит никаких объективно доказуемых признаков того, что поведение людей действительно изменилось, она полагает, что «глубинные исторические сдвиги»[1010] породили желание перемен, а у избранных – осознание того, что требуется ни больше ни меньше как «перерождение»: «Людям казалось, что они изменятся, им страстно хотелось измениться, но это не вышло ‹…› Но они созрели для изменения, и лучшие понимают необходимость перерождения человека»[1011].
Новое сознание, «вызревание» которого Гинзбург подмечала вокруг, имело «гражданственный» характер. В черновом варианте теоретического раздела «Дня Оттера» Гинзбург употребляет выражения «аскетическая гражданственность», «гражданское сознание» и «новое спартанство». Трудно предположить, что Гинзбург идеализировала Спарту с ее абсолютной милитаризацией общества и тотальным регулированием поведения граждан. И все же, как написал о Спарте Герцен: «Личность индивидуума терялась в гражданине, а гражданин был орган, атом другой, священной, обоготворяемой личности – личности города»[1012]. Гинзбург не питала утопических надежд на то, что абсолютно милосердный общественный строй вообще возможен, – писала, что новое спартанство «не отрицает неизбежность зла и несвободы». Нет, общественный строй «требует, чтобы единичный человек отдал себя в распоряжение общего», в то время как новое спартанство «ищет правильной диалектики социального зла, заменителей, наиболее благоприятных для данной исторической формации»[1013]. Какие «заменители» имела в виду Гинзбург, остается неясным.
Гинзбург опасается, что в целом ее концепция гражданственного сознания слишком абстрактна, чтобы оказаться действенной в массовом масштабе:
Гражданственность в качестве положительного содержания слишком абстрактна, рационалистична. По-настоящему она овладевала человеческой массой только в религиозном своем варианте (древний мир). В абстрактности – порочность и чистой государственности и социальных утопий.
Ранее Гинзбург подмечала, что советский народ удалось мобилизовать посредством не идеалов гражданственности, а любви к родине:
Сознанию человека нового времени из форм общей жизни особенно близка, адекватна идея родины, народа. Родина – связь эмоциональная, не боящаяся иррациональных, логически неразложимых остатков[1014].
Никаких современных моделей гражданского сознания того типа, на возникновение которого надеялась Гинзбург, не существовало. Причем Гинзбург сама документирует невозможность формирования такого сознания в реальности. Во-первых, есть катастрофический индивидуальный случай Оттера в «Рассказе о жалости и о жестокости», демонстрирующий, что человек не способен поступать нравственно, даже когда намеревается так поступать. Во-вторых, налицо поведение ее коллег – писателей и сотрудников радиостанции, которые отчаянно стремились ради самоутверждения подняться в социальной иерархии выше, чем их товарищи: «Они торопливо, жадно хватаются за все знаки различия, за все, что теперь должно их выделить [из толпы], оградить»[1015]. А в январе 1944 года Гинзбург пишет в эссе «Итоги неудач», что люди, хоть и изменились внутренне, сами пока не осознали этих изменений, а потому «спешат найти потерянное место»[1016]. Один ее знакомый, «А. О.», пытаясь вообразить, как все изменится с окончанием войны, говорит о конкуренции за рабочие места (опасаясь, что в этом соперничестве выжившие блокадники проиграют тем, кто вернется с фронта), а также о потребности в материальных благах и семейной жизни. Гинзбург отмечает: «Этот человек думает не о будущих формах самосознания, но думает и с толком – о том, как он будет жить, как ему выйти из того социально-пониженного положения, в котором он очутился»[1017].
И даже в то время как писатели пытаются облечь в зримую форму пережитое на войне, Гинзбург подмечает, что Союз писателей продолжает функционировать в соответствии со своими довоенными нормами. Писатели, как и прежде, повторяют привычные лозунги: жалуются, что производительность литературного труда слишком низка, что советские писатели терпят неудачу с созданием новых эпических произведений, предлагают ради повышения производительности выполнять план и сочетать правильную идеологическую позицию с неподдельным трудолюбием. Она замечает по поводу творческого совещания ленинградских писателей, состоявшегося в августе 1943 года: «Несмотря на становление общей воли, все продолжает совершаться казенным и бюрократическим порядком. При всех ее недостатках, это выработанная форма, которую не момент сейчас пересматривать, да и неизвестно будет ли она пересматриваться в сколько-нибудь ближайшем будущем»[1018].
1009
Черновик «Теоретического раздела» для «Дня Оттерa» (Там же. С. 294).
1010
Там же. С. 463.
1011
Из наброска произведения, которое сделалось «Днем Оттера», а в конце концов – «Записками блокадного человека» (Там же. С. 303).
1012
Герцен пишет: «Жизнь людей в цветущую эпоху древнего мира была беспечно ясна, как жизнь природы. Неопределенная тоска, мучительные углубления в себя, болезненный эгоизм – для них не существовали. Они страдали от реальных причин, лили слезы от истинных потерь. Личность индивидуума терялась в гражданине, а гражданин был орган, атом другой, священной, обоготворяемой личности – личности города. Трепетали не за свое „я“, а за „я“ Афин, Спарты, Рима: таково было широкое, вольное воззрение греко-римского мира, человечески прекрасное в своих границах. Оно должно было уступить иному воззрению, потому что оно было ограниченно. Древний мир поставил внешнее на одну доску с внутренним – так оно и есть в природе, но не так в истине – дух господствует над формой» (Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 3. М.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 30–31). Другой любимый писатель Гинзбург, Руссо, пишет о модели Спарты в «Общественном договоре» и «Рассуждении о науках и искусствах».
1013
Гинзбург 2011. С. 211–212. Идея поисков меньшего зла, лазеек в необходимом социальном зле звучит в записях Гинзбург многократно, она связана с отношением индивида к могущественному государству. Рассмотрение того, как Гинзбург отражает отношения между индивидом и «Левиафаном», см.: Sandomirskaia I. The Leviathan, or Language in Besiegement: Lydia Ginsburg’s Prolegomena to Critical Discourse Analysis // Lydia Ginsburg’s Alternative Literary Identities / Еd. Е. Van Buskirk and А. Zorin. Oxford: Peter Lang AG, 2012. Р. 193–234.
1014
Из эссе «Поведение» в ЗК 1943–1946 (Гинзбург 2011. С. 177).
1015
Записная книжка 1943–1946 гг. Там же. С. 484.
1016
Там же. С. 166, 463.
1017
Там же. С. 76.
1018
Из «Заседания на исходе войны». Там же. С. 85.