Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

В этом обращении, в конечном счете не использованном Гинзбург, заявлены намерения, идущие вразрез с ее обычной творческой практикой. В черновиках 1940‐х годов героем обоих «признаний» был Оттер, а во всех позднейших вариантах этот персонаж оставался стабильным (хотя и не идентичным предыдущим аналогам), даже когда его имя менялось. В «кратком» повествовании, которое читатели знают под названием «Оцепенение», рассмотрено всего одно психологическое состояние – заболевание воли у человека, который выздоравливает после вынужденного голодания[1028]. Позднее, опубликовав «Оцепенение» в форме повествования от первого лица, Гинзбург поместила его в нарративные рамки «психологического эпизода», реконструированного на основе историй, поведанных несколькими «блокадными людьми»[1029]. Второе, «пространное», повествование похоже на первую часть «Записок» и не является ни «связно построенным признанием», ни «психологическим эпизодом». Оно обрывочно и бессвязно, в нем охвачена психология зимы и весны, еды и работы на основе опыта многих ленинградских интеллектуалов.

Это обращение симптоматично и по другим причинам. Гинзбург упоминает о «связно построенном признании» как о соблюдаемой ею условности нарратива, хотя в этом тексте создает что-то совсем иное. Возможно, ее непоследовательные, гетерогенные, обобщенные повествования действительно начались с серии признаний, но эти признания были полностью трансформированы и спрятаны среди наблюдений за другими людьми и их словесных портретов. Гинзбург заявляет, что связующая нить этих «признаний» – единый голос или манера письма («Они изложены мною, и потому…»). Это указывает на традиционное понимание авторства, которому Гинзбург остается верна, несмотря на радикальный подход к персонажу и самопрезентации[1030].

Обычный для Гинзбург модус, присутствующий в ее записных книжках намного заметнее, чем в ее повествованиях, таков: «Писать совсем косвенно: о других людях и вещах, таких, какими я их вижу»[1031]. Ее «я» – часто тайный наблюдатель, аналитик; иначе говоря, «я» остается чем-то вроде объединяющей силы. Между тем, когда Гинзбург пишет о некоем автобиографическом «я», обычно это наблюдаемое «я» (или несколько «я») отделено от наблюдающего «я» и дистанцировано от него на определенное расстояние. Оттер и Эн становятся объектами, «подставными лицами»[1032]. Благодаря этому Гинзбург вольна расщеплять их опыт на части и рассеивать его по повествованиям, которые ничем не взаимосвязаны.

Возможно, в определенных случаях читатель может постулировать идентичность Оттера-Эна во всей группе текстов (например, связывая куски «Рассказа о жалости и о жестокости» с «Записками»). И все же, расщепляя эти повествования и разводя их так, что в некоторых местах они противоречили одно другому, Гинзбург пыталась донести две мысли сразу. Первая: индивидуальный опыт и слова человека важны и обладают историческим значением (кредо, унаследованное ею от Герцена). Вторая: вместе с тем (читателям) должно быть не важно, чей именно это опыт, кто именно описан в произведении, можно ли проследить происхождение конкретной подробности или конкретного слова до какого-то единственного биологического или биографического «организма». Следует отметить, что Гинзбург дала Герцену особое право разделять на части и облагораживать свой опыт, утаивать и трансформировать унизительные элементы биографии, поскольку он исследовал связь личного с историческим.