Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Катон, в начале повести защищавший власть народа (демократию) в споре со сторонником аристократии Фабием, теперь вынужден выступить против радикальной концепции Карнеада. Какие же доводы он использует? Катон обращается к исторической аргументации, которую противопоставляет спекулятивному демократизму своего оппонента: «Первоначальным владетелем в свете был почтенный старец, окруженный сынами его и внуками, над которыми он начальствовал… Власть его была основана на благодеяниях; дети, обязанные ему жизнию, воспитанные им и хранимые в младенчестве их… повиновались ему добровольно; и сие повиновение было на твердом основании, состоящем в благодарности их к нему за благодеяния и в почтении к сему оракулу, наставившему их во всем, что нужно в жизни»[924]. Другой исторический источник формирования власти — выдвижение доблестных воинов, отличившихся в борьбе за земли или «прекрасных женщин»; харизма воинов приводила к тому, что то, «что было вначале действием добровольного выбора, то впоследствии с помощью друзей его учинялось совершенным самовластием». А эти политические системы, в свою очередь, уже не могли допустить того, чтобы новые ораторы или воины могли бы возмущать народ, поскольку «при малейшем приключении все государственные пружины были бы подвержены разрушению одна от другой»[925]. Третий же довод Катона таков: люди заведомо не равны между собой, а потому и учитывать в принятии решений следует мнения не всех, а только добродетельных и искусных. «Не в том состоит благополучие державы, чтобы давать всему народу маловременную власть; но в том, чтобы предпринимать меры, удобные восстановить на твердом основании общественное благоденствие. Такова есть держава, где законы охраняют имения и безопасность каждого гражданина и где насилие никогда без наказания не остается»[926]. А между тем худшая черта «народного правления» — опора на насилие, необходимое для получения власти. Ведь люди, объясняет Катон, вовсе не являются «хладнокровными и бескорыстными философами», по своей природе они эгоистичны и подвержены страстям: «Люди столько злы, что нельзя естественным склонностям их дать волю; нужно, дабы верховная власть служила преградою для буйству пагубных для отечества их страстей. Но сия власть не может существовать в таком правлении, где законами располагает многочисленный народ, присвояющий себе право издавать законы»[927]. Катону приходится признать: «Нет в свете правления, которое для всех бы народов и во все времена могло быть равномерно полезным». Значит, и «вольность» непригодна не во всех исторических ситуациях, а только «предающемуся сластолюбивым впечатлениям народу, не имеющему других правил, кроме порочных склонностей своих», поскольку закон — слишком слабая связь, не способная удержать этих индивидов в гражданском единстве «вольной державы». Для развращенных и злобных людей возможность властвовать будет величайшим бедствием, постоянным источником гражданской междоусобицы. А вот монарх, «имея неограниченную власть, предохранит спокойствие и безопасность граждан от разорений, производимых сластолюбием и неправдой»[928]. Кроме того, монархия необходима обширным государствам, в которых промедление в принятии решений может быть чревато военным поражением.