Церковь и политический идеал

Предвосхищая возможные упреки в том, что подобная позиция позволяет в скором времени выделиться «общественному авангарду» – группе лиц, которая благодаря своему общественному положению или интеллекту, по существу, предопределяет результаты консенсуса, Хабермас указывает один действенный способ избавления от подобной угрозы демократии и перерождения ее в олигархию – максимальную демократизацию всех процессов формирования мнений и воли населения[449].

«Рассредоточенный до предела суверенитет воплощается уже не в головах ассоциированных членов, – подводит итог Хабермас, — а… в тех бессубъектных формах коммуникаций, которые таким образом управляют потоком дискурсивного образования мнений и воли, что их отнюдь не бесспорные результаты, в которых возможны ошибки, так или иначе улавливают направленность самого практического разума. Ставший бессубъектным и анонимным, растворившийся в интерсубъектности народный суверенитет возвращается назад в демократических процедурах и в весьма важных коммуникативных предпосылках их осуществления… Коммуникативная власть собирает совокупность доводов, с которыми власть административная, правда, может обращаться инструментально. Но, будучи облеченной в правовые формы, административная власть вряд ли осмелится игнорировать эти доводы»[450].

В результате, считает Хабермас, мы имеем идею демократического правового государства, которая становится проектом, а одновременно результатом и ускоряющим катализатором «рационализации жизненного мира, выходящей далеко за пределы политической сферы», и одновременно – политической культурой формирования общего консенсуса людей, привыкших к политической свободе и убежденных в своих идеалах[451].

Однако в этих суждениях мало нового. Еще в конце позапрошлого века высказывались мысли о том, что народный суверенитет не существует «сам по себе», но его необходимо «отыскать» и «сформировать», что главенствующее значение должны играть сами демократические процедуры формирования общественного мнения. Этой точки зрения придерживались и немецкий правовед Й. Фребер, и русские мыслители: Б.А. Кистяковский, В.М. Гессен, С.А. Котляревский. Нельзя, однако, сказать, что подобная идея – при всей ее оригинальности и лежащего в основании мотива защиты идеи свободной личности – может быть принята в качестве стратегической и перспективной. Остановимся на некоторых вопросах, которые невольно возникают при попытке практического переложения идеи на почву реальности.