Византия в эпоху иконоборчества

Правда, веяния былых времен чувствовались все еще и сейчас. Так, по требованию императора на Соборе был составлен устав для клириков, выдержанный из различных изречений Святых Отцов. Сам же государь определил, как следует использовать данный устав, а также обязал священников обращаться к книге правил святого Бенедикта. Кроме того, он публично засвидетельствовал свое покровительство всем аббатствам, чтобы никто из епископов и графов не могли их тревожить. Попутно была проведена ревизия податей, которыми монастыри были обложены, для недопущения чрезмерного их обложения[492].

Однако наступение новых порядков чувствовалось во всем. Так, очередной папа Пасхалий (817–824) — выдвиженец клерикальной партии, был посвящен в сан уже на следующий день, 25 января 817 г., и опять без согласия императора. Его легат привез Людовику письмо, в котором Пасхалий стандартно объяснил срочность своего избрания внутренними нестроениями в Риме и необходимостью водворить порядок; и франк простил его. Нет никакого сомнения в том, что заинтересованные современники не пропустили эти два эпизода: новый король явно уступал Карлу Великому, который никогда не позволил бы так обращаться с собой.

Слабость нового императора франков (относительная, конечно) проявилась и во внутренних делах. Лично его сознание дышало имперским духом, подогреваемым в Риме. Весьма характерна его переписка с некоторыми духовными лицами, которую можно охарактеризовать как беседу двух единомышленников. В частности, укрепляя императора в имперском политическом идеале, архиепископ Лиона Агобард так писал Людовику Благочестивому: «Все народы, пребывающие под владычеством франков, отныне должны признавать один и тот же Божественный закон, и все они — франки, аквитанцы, лангобарды, бургунды, алеманы, саксы — не более чем единое во Христе тело. Терпимо ли, — далее вопрошал архиепископ, — чтобы в одной местности, в одном городе, а то и под одной крышей жили подданные одного императора, но при этом по разным законам?»

Однако эти благие начинания натолкнулись на жесткую стену «личного права», впечатанного в германское сознание, согласно которому каждый свободный франк, вне зависимости от того, какому суверену он подчинялся, сохраняет неотъемлемое право на жизнь и суд в соответствии с правовыми обычаями своих предков[493].

Почти сразу же после того, как в 817 г. император официально определил вотчины для своих сыновей, начался «парад суверенитетов». В 818 г. восстал король Италии Бернгард, тяготившийся своим статусом императорского наместника полуострова, а не полноправного правителя. Как утверждают, к выступлению против отца его побудили лучшие друзья молодого короля: его камерарий Рейнард, Райнерий, сын графа Мегинхарда, епископ Милана Ансельм, епископ Кремоны Вальфред и епископ Орлеана Теодульф[494].