Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

— Я ничего ни о чем не знаю, и у меня ужасное зрение.

Он удалился, стараясь уйти попроворнее.

На борту и на берегу вдруг разом зашумели. И конечно, каждый все видел по-своему. Последние из зевак встали, некоторые — держась за друзей. Терри стал кататься из стороны в сторону, и его поставили на ноги, всего в крови от свежих ран на безволосой голове. Он шел послушно, поддерживаемый с двух сторон. Шагов через десять он вдруг запрыгал, задергался, принялся лягаться и страшно затрясся всей спиной, завопил, широко открывая пасть:

— Ха-о-о! Ха-а-о! Ха-а-о-о-о!

Его рев перекрывал шум толпы. Он вырвался из рук одного из конвоиров. Другой вцепился ему в руку, и его забросало из стороны в сторону. Подбежал третий, остановил это дикое вращение и снова ударил по черепу. Терри рухнул на колени. Они подняли его и повели прочь к какому-то зданию позади таможенного навеса. Его качало, голова упала на грудь и моталась то влево, то вправо. Вновь усилился шум толпы. Охранник подошел к светлому парику, наклонился и уставился на него с явным любопытством. Потом потянулся было поднять, убрал руку, вытер о бедро. Затем приподнял его дубинкой, неся на вытянутой руке и удерживая на кончике. Это вызвало смех и аплодисменты. Охранник отвесил поклон в сторону корабля, повернулся к ограде и замаршировал туда, в то время как по радио, после временного затишья вследствие инцидента, заиграли «Колониальный марш».

Я взглянул на Мерримей. Она посмотрела на меня, сдвинув на лоб очки, вопросительно развела ладони. Я нарисовал в воздухе кружок и проткнул его пальцем, она кивнула, повернулась и пошла туда, где, как было оговорено, ее встретит Мейер, как только пройдет через таможню. Последний багаж перевезли под навес. У трапа опустили цепочку, и толпа в панамах и с соленым морским загаром ринулась вниз. Я быстро вернулся в каюту № 6. Было девять часов утра.

Когда я вошел, она посмотрела вопросительно.

— Не волнуйся, — сказал я. — Он сошел нормально. Никаких комитетов по приему.

— Так я и думала. Любимый, а что там за шум был?

— Какой-то пьяный сходил. Пьяница, роняющий свертки: поднимает два — роняет еще три, настоящая комедия.

Кофе в большом кофейнике почти не остыл. Артуро принес неплохой флакончик бренди, и она уже опустила уровень сантиметра на три. У меня все дрожало внутри при мысли о том, как близко подобрался Терри к Мерримей и она едва не попала ему в лапы, так что я тоже выпил.

Время от времени до нас доносился громкий и радостный итальянский говор проходивших по коридору и палубе. Уборка подходила к концу. Она вытерла с губ всю розовую краску.

Потом повернула к себе мое запястье и посмотрела на часы.

— Мне так не хватает моих часиков в виде сердечка. Все время смотрю на пустое запястье. Они прекрасно шли. Я их тогда по сниженным ценам купила. Девяносто долларов. А было сто семьдесят пять. — Она погладила меня по руке, глядя широко открытыми зелеными глазами. — Джи, ну и повесил же ты на себя дельце, а? Я в этой дурацкой одежде, без гроша в кармане, даже в сумочке ни монетки на счастье. Бедный Макги! А ведь у меня были полные ящики и вешалки самой лучшей одежды и, по крайней мере, сорок пар обуви — это мое любимое занятие обувь покупать, и духов больше, чем в магазине, а я теперь к ним даже близко подойти не могу. Наверно, Анс все продаст. Или попытается нанять девушку моих размеров. Ой, я и забыла. Ты сказал, они, возможно, и его пристукнут, и Франки Лойала. — Она закрыла глаза и покачала головой, постучала по виску согнутым пальцем. — Я, должно быть, совсем из ума выжила. Когда полицейские получат это письмо, то ни у кого не будет времени уйти. Знаешь, это как-то сверхъестественно — думать о том, что я одна спасусь. Благодаря твоей потрясающей смекалке, Т… Т… Милый, ты меня простишь? Это обижает, я знаю, но ты вчера назвал мне имя, я помню, оно с «Т» начинается, но никак не могу вспомнить дальше.