Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

— Заодно хочу взглянуть, нет ли там фараонов, поджидающих вас обоих. Если они у вас на хвосте, то им может быть известно больше, чем ты думаешь. Я понаблюдаю, встретит ли его кто-нибудь на берегу. Это может изменить всю картину.

Она перестала жевать и через сладкую вафельную трубочку спросила:

— А как она изменится, если…

— Если они спросят о тебе корабельных офицеров, то стюард сложит все, что знает, в единое целое и немедленно струсит.

Она опять стала медленно жевать.

— А, они не могли за это время так глубоко все раскопать. Нет. — Она подмигнула. — Но уж точно раскопают, как только признание получат. Эй, а что ты с ним сделал?

— Напечатал адрес, наклеил марку и отдал своему приятелю, чтобы он отправил, когда сойдет на берег.

— Солнышко, мне кажется, мы должны сами его отправить. А вдруг ему станет любопытно? Мне бы стало ужасно любопытно, что за письмо адресовано в полицию.

— Решения принимаю я. А что делаешь ты?

— Я… я-то делаю, что ты скажешь. Хорошо, милый. Значит, так и будет. Значит, я тоже хочу, чтобы это было так. Босс у нас ты.

Я залпом выпил полчашки кофе, предупредил ее, чтобы не отвечала на стук, и запер дверь снаружи. Потом спустился на прогулочную палубу. Корабль причаливал правым бортом к большой пристани. Там было около ста человек; в яркой одежде, загорелые, они стояли за доходящим до уровня груди ограждением, ожидая пассажиров и экипаж, прибывающих из последнего в этом сезоне круиза «Моники Д.». Они махали руками. До меня доносились приветственные возгласы. Фары машин освещали площадку для парковки. С корабля бросили стальные тросы, и чьи-то руки на берегу накинули петли на чугунные тумбы. Заревела палубная лебедка и стала распрямляться, медленно уменьшая расстояние до пристани. Смолкло низкое гудение главных двигателей, оставив лишь резкий звук генератора, снабжающего береговые корабельные службы. Были подняты и закреплены два трапа, и когда капитан и два корабельных офицера сошли по сходням в белоснежной форме с дипломатами и маленькими чемоданчиками в руках, по громкоговорителю объявили, что все сходящие на берег пассажиры должны собраться на прогулочной палубе у среднего трапа, готовые покинуть корабль, как только спустят багаж.

Я перешел на корму, откуда был виден пассажирский трап, и заметил Мейера, налегающего животом на перила первым в очереди. Он меня не видел. Выглядел он решительно и непоколебимо. Внизу в грузовом отсеке открыли отверстие для багажа и установили конвейер. Багаж поехал вниз, и рабочие принялись наполнять им первую грузовую тележку. Потом откатили ее под навес и стали наполнять следующую, пока другие работники порта разносили багаж из первой по нужным секциям в соответствии с именем пассажира на ярлыке. Каждое третье багажное место оказывалось, похоже, плетеной корзиной с бутылью. Пассажиры выстроились в очередь, достали таможенные декларации и справки о прививках, стоявшие с краю перегибались через перила, пытаясь разглядеть свой багаж. Береговая радиоустановка начала передавать марши так громко, что звенело в ушах и нельзя было разобрать ни слова. Объявили имена нескольких привилегированных пассажиров и попросили их перейти вперед, к другому трапу. Это были мелкие политические фигуры. Им пришлось пройти по широкому кормовому коридору, между проволочными заграждениями и бортом, мимо других пассажиров, чье нетерпеливое ожидание высадки лишь подстегивалось столь явной демонстрацией привилегий. Одноклассный корабль превратился в последние минуты круиза в двухклассный, и десяток особо привилегированных персон, немного гордясь своей значимостью, болтали между собой с излишним воодушевлением. Они окажутся первыми в очереди на таможенный досмотр.