Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

В «Чистом понедельнике» нет такой страшной определенности. И дело здесь отнюдь не в хронологической разнице изображенных событий. В рассказе Буниным-художником уже открыта и символически запечатлена перспектива общего пути, на котором возможно воскресение. Поэтому столь важна символика поста, за которым обязательна Пасха. Следовательно, выбор героини уже не является, как у Тургенева, только искуплением грехов прошлого или актом личностного самоопределения, сопряженного с личной жертвой и возможным мученичеством. Он может быть рассмотрен в аспекте будущей духовной судьбы России, в которой для Бунина 1944 г. поворот интеллигенции, в том числе и артистической, высокорафинированной, к религии и религиозному служению становится симптоматичным, оправданным и закономерным.

Так глобально и по-новому звучит в рассказе тургеневская мысль, запечатленная в названии кантаты романтика Лемма, которую тот посвятил Лизе, – «Только праведные правы». И, безусловно, особое значение в таком контексте приобретает безымянность героини. Поразительны ее яркая личностная очерченность, сильное лидерское начало, самостоятельность поступков и осуществленный выбор и при этом – отсутствие имени, то есть того, чем, как писал П. Флоренский, «выражается тип личности, онтологическая форма ее, которая определяет далее ее духовное и душевное строение»[390]. «Снять имя – это значит прейти к такому опыту, который хотя и воспринимаем, но уже не именуем – не сказуем человеческим словом, несказанен <…> – иначе говоря, к опыту чисто мистическому, а его не вместить в опыт сказуемый»[391]. Думается, это суждение русского философа очень хорошо проясняет феномен безымянности существования личности героини в бунинском рассказе. Опыт общения с любимой женщиной становится для героя «Чистого понедельника» чем-то таким, что находится уже как бы «за пределами» человеческого разумения и представляет собой «вступание» в область мистического и несказуемого в рамках как индивидуальной, так и общенародной судьбы. Отсюда интертекстуальное тяготение к двум произведениям – собственному и тургеневскому, – созданным, с точки зрения автора, в логике обозначенной проблематики, но сориентированных как раз на четкую «именуемость» этой проблематики, на ее «вмещаемость» в «сказуемый» человеческий опыт.