Утраченное кафе «У Шиндлеров» [История Холокоста и судьба одной австро-венгерской семьи] [litres]

В способности Курта вредить себе же самому проявлялась его непростая натура. У него был вкус к шикарной жизни, но отсутствовало умение зарабатывать необходимые для нее средства. Он был умен, обаятелен, приятен внешне, но избранный им способ жизни, подобно ржавчине, разъедал отношения с другими людьми. Увы, полное отсутствие наблюдательности не позволяло ему этого заметить. Он взял на себя роль жертвы и играл ее всю жизнь.

Даже когда Курту было уже под девяносто, он не оставлял попыток обратиться в суд. Речь шла то о возврате украденных предметов искусства, то о возмещении сумм за спичечную фабрику отца Эдит в Плауэне, то о споре об аренде площади под табачный магазин, открытый в 1945 году на первом этаже кафе «У Шиндлеров».

В семье я была единственным юристом, и, когда мы с Куртом виделись, он рвался поговорить со мной обо всем этом. В его хэмпширском доме мне для прочтения всегда были заготовлены горы бумаг. Любой совет, шедший вразрез с тем, чего хотел он, категорически отвергался. Я уставала от его навязчивости, сомневалась в обоснованности претензий и в конце концов переставала слушать. Когда его не стало, бесчисленные кипы бумаг безмолвно свидетельствовали о времени, впустую потраченном на судебные тяжбы, и полной неспособности к более полезной жизни.

Через три года после его смерти я как никогда тщательно прошерстила их. Я узнала о существовании неизвестных мне родственников, прочла немало исторических материалов, рылась в архивах от Инсбрука до Вашингтона; можно сказать, вела параллельную жизнь, разыскивая, запоминая и записывая. Судьба подшутила: не будь отец таким досадно необъяснимым, каким он был, не сохрани он кучу документов, писем и артефактов прошлых лет, не рассказывай с маниакальным упорством байки о разных людях и местах, о прошлом, одновременно и блестящем, и больно ранившем, у меня не возникло бы мотива сделать все то, что я сделала.

Правда была такова, что он оставил после себя много запутанного, и мне пришлось все распутывать. Мне хотелось понять, почему он был таким, каким был, но, идя по его следам, я вошла в большой мир Шиндлеров, Дубски и Кафок, Богемии девятнадцатого столетия и Австрии двадцатого, двух мировых войн, падения империи, отравы антисемитизма и нацистской диктатуры – и сохраненной, несмотря ни на что, семейной традиции хорошей еды, хороших напитков, хорошей музыки и хороших танцев. И за все это мне нужно благодарить собственного отца.