Чернобог (СИ)
- Автор: Gusarova
- Язык: русский
- Жанр: Любовно-фантастические романы
Электронная книга - «Чернобог (СИ)». Краткое содержание книги:
— Я спасал девушку! — нашёлся Афанасий. — А это что? Он жениха её сгубил!
— Чтобы забрать себе. Всё честно.
— Дико! — выпалил граф. — Дико и бесчеловечно! Он сильнее!
— В поединке всегда один воин сильнее, — сузил чёрные глаза Мстислав. — Редко когда соперники равны. На то и поединок.
— Это хорошо для твоих туземных обычаев, Митя, — потыкал Афанасий трубкой в вайкута, — как и допущение браков с ведьмами. На что я, заметь, милостиво закрываю глаза. Но уж что касаемо моего рода, тут изволь, мил друг! Не течь крови ведовской по берзаринским жилам! Вовек сего не допущу! Уж не хватало ещё пакость заделать, какую, сам разумеешь.
— Пакость, значит, — с неожиданной горечью произнёс Мстислав и отвел глаза в пол. — Стало быть ты, Афоня-ойун, вымесков от колдунов и ведьм пакостью считаешь. А я-то как? Про мою мать удаганку не забыл? — Он словно полоснул по Вию острым взглядом.
— А ты-то тут при чём, Митюша? — Афанасий развёл руками. — Ну, мало ли, кто там мать твоя была. Я твоим басням о ней и не верил особо, не хотел ты говорить, что неродная тебя растила, ну и что с того? Но ты честный колдун, стрибог, Богуславушкин сын. Честь имени и рода блюдешь, и нареканий тебе нет. К чему эти разговоры, Митя? За что ты мне сыну голову пудришь?
Мстислав Богуславович отошёл к окошку и тяжёлым взором окинул лунный парк и поля за ним, словно стремился проникнуть туда, где за бескрайними владениями империи простиралась родная ему Свирь. Помолчал, решаясь, и сказал после:
— Я верой и правдой служил тебе, Афоня-ойун. Ты знаешь это, знаю и я. Уважаю я тебя тоже вне всякой меры, предрассудков, злословия. Ты воспитал меня, взял под крыло, когда отца не стало. Я дорожу тобой.
— Я тоже, Митюша, я тоже, — уверил вайкута Вий.
— Не перебивай. — Митя выставил ладонь. — Я ждал и боялся этого дня, но сделка есть сделка. Твой сын вырос. И теперь, по давнему уговору с Улу Тойоном, вступил в связь с ведьмой.
— Что? Что я слышу?! — Граф поднялся над столом.
— А то, — рассудительно продолжал Мстислав, — что тогда, в катакомбах, Улу Тойон сильно гневался на нас за просьбу зачать ребёнка от собаки. Это противоестественно. Так в природе не делается. И жизнью одного искупить участь другого — грязное дело.
— А зачем же ты пошёл на это, брат колдун?! — прошептал напуганный Афанасий.
— Хотел тебе доказать свою силу. Я был мальчишкой и не думал о последствиях.
— И что сказал Улу Тойон? Что за сделка была совершена?
— Он сказал: один раз — допущу, вдругорядь — спущу, а в третий — с рода взыщу. Так он сказал.
— И что за взыскание? — Вий застыл, вцепившись пальцами в подлокотники кресла.
— Он пожелал взамен Григория, чтобы у него прибавилось наместников. И чтобы некто из Берзариных согласился принять его суть, чтобы по миру ходило двое таких и один упреждал от неосмотрительных решений второго.
— Чернобога?! Чернобогом стать?! — воскликнул вне себя от возмущения Афанасий. — Не бывать сему! Как ты, стрибог, мог такое обещать?! Мстислав! Родом моим… Честным именем моим поступился!
Мстислав толкнулся рукой от подоконника и, не торопясь, подошёл к Афанасию.
— Я всё думал, догадаешься ли ты, что я не стрибог, — грустно улыбаясь, признался он. — Да, видать, невдомёк тебе. Чернобог я, чёрт, Афанасий. Мать недаром меня при рождении Харыысхан назвала. «Защитник крови». И дед мой, который Якову с тобой помог, и Викентию с Яковом, тоже был чёрным шаманом.
— Бред!!! Ересь!!! — замахал на воспитанника граф. — Наговариваешь на себя! Митя! И на род свой напраслину возводишь! Не можете вы…
В ответ Мстислав вынул из вазочки на столе Афанасия духмяные, свежие с полудни ландыши. И, пока держал в руках те постепенно увяли, превратившись в сухостой. Берзарин ахнул, отшатнулся от Мити.
— Что? Не брат я тебе больше, Афоня-ойун? — усмехнулся тот. — Двадцать с лишком лет ведь…
— Вон.
Это было сказано твёрдым, хоть и горестным тоном. Афанасий понимал, что находится в смертельной опасности. А также, что в смертельной опасности пребывает его сын и весь род берзаринский. Но перед лицом нелюдя не пристало выказывать слабость. И не пристало нелюдей привечать в собственном доме. Пусть Митя и притворялся, подобно ехидне, многие годы другом семьи и верным слугой, он имел гибельную суть и якшался с нечистым.
— Поди вон. Пока не велел духам растерзать тебя.
Тёмные, как уголья, глаза зажглись огнём обиды. Но Бабогуров не стал возражать. Повернулся, дошёл до двери, оглянулся и с чувством изрёк:
— Мне твоих духов бояться нечего. Побывал бы в моей шкуре, Афоня-ойун, сам бы понял это. И меня бы тоже понял. Чего тебе и желаю. Бывай. Смертью от тебя пахнет.
— Вон!!! — Вий поднял вихри и обрушил их на дверь, но вёрткий Митя уже успел скакнуть прочь. В застенках амбара неподалёку, слыша посвист ветра, остервенело залаял и следом завыл Григорий. А чернобога-вайкута и след простыл.
Следующим днём так и не сомкнувшему глаз за ночь графу явилась Аграфена. Бухнулась в ноги и, рыдая, принялась умолять.
— Барин, родненький. Спусти молодого барина с цепи, вороти облик человечий. Молю силой Матушки-Земли, прости свет-Григория Афанасьевича.
Афанасий слушал бедную девушку и понимал, что та и впрямь крепко любит его непутёвого сына. Нагнулся, вздел за плечи, всмотрелся в голубые, мокрые, как прояснившееся опосля ливня небушко, глазищи, и сказал:
— Что ж ты, ведьма, законов не ведаешь? Не знаешь, что вам с нами негоже тешиться?
— А что мне законы? — всхлипывая, отвечала Аграфена. — Сердце у меня самый верный закон. Им я чую сильнее, чем мережкой. Мой он. Мой, Афанасий Фёдорович. Люб он мне пуще землицы и воздуха. Отпусти его.
— Будет, ступай. — Граф спровадил ведуньину дочку и принялся наматывать шаги по залу. Из угла в угол, обдумывая всё услышанное.
— Ерёма! Поди, дружок! — потом позвал он духа. — Приведи Гришку.
Дух раскланялся и сгинул исполнять приказ, а Афанасий упал в кресло.
— Да чтоб тебя! Любовь, говорите? А что есть любовь? Блажь! — он хлопнул ладонью по столу. — Как можно помимо дара ведовского чуять ещё и сердцем? Как?
«Вот и у Гришки с Грунькой любовь, — мелькнула мысль. — А у тебя что с нею? Вдруг она ждёт, всё ещё ждёт от тебя весточки? Ну уж если писать ей, то предложение руки и сердца. На меньшее она не согласится».
— Эх! — опять шарахнул по столу Берзарин. — Что делать? Загнали в угол. А если я женюсь на ней… Исполню, что должен был. Вдруг того Улу Тойону и надо?
Затея казалась дурной и спорной, но утешила мысли и сердечное бередение. Словно бы вернула заплутавшего по лесу на спасительную тропку.
— А что, если?
Афанасий достал бумагу из стола, обмакнул перо в чернила и только написал первую фразу приветствия, как явился Ерёма с Григорием на цепи.
Сын осунулся за ночь и, вроде бы, ещё боле отощал, Вий оглядел его с жалостью и щелчком пальцев вернул вид человека.
— Ну как, Гришенька, одумался?
Григорий странно глянул на отца и вдруг заворчал, оскалился яростно, с плохо скрываемым, рвущимся из сжатой ошейником глотки бешенством.
— Он сказал мне… Он сказал, что я зачат от гончей суки. Это правда?
Афанасий растерялся. Глянул на Ерёму, тот, отвалив клыкастую челюсть, помотал головой. И тут Берзарина осенило: Митя.
«Отомстил, бесчестный вайкут!»
— Гришенька, сынок. — Отец присел к отпрыску и освободил его от ошейника. — Кому ты веришь? Ты Берзарин, дворянин высокого происхождения, твоей матерью была фретцийка…
— Где она? Где она, говори?! — Сын, исступлённо вращая глазами, вцепился отцу в плечи. — Она жива? Это она была сивиллой на балу о прошлом годе? Тятя!
Тут графа заела совесть. Соврать сыну он не мог. Да и незачем было, ясно, что проклятый чёрт уже всё ему открыл.
— Гриша, она — невинная душа, ангел во плоти, — попытался обелиться Афанасий. — Каюсь, не смог я погубить её.
— Мразь! — рявкнул молодой граф. — Паскудная сучка! Найду — кишки выпущу! А вам, тятенька, нынче не жить. Или вам, или мне. К бою! Немедля!
Афанасию стало и страшно, и смешно. Уж больно нелепым щенком выглядел его Григорий, уж больно грозен он был. До потехи. Драться с родным отцом, что может быть более неслыханным?