Чернобог (СИ)

====== 94. Сделка с Улу Тойоном ======

1857 год, май, Балясна.

— Ох, как ты меня, сударушка, высушила, без морозу, без огня да сердце вызнобила. Без морозу, без огня да сердце вызнобила, ой, пустила сухоту да по моём животу¹.

Афанасий, только что возвратившийся из отлёта по делам в Невгород, притулился за раскидистым дубом в парке и внимал пьяной, лихо исполняемой песне. Источник её полулежал в беседке и заворожённо таращился на круглое око луны, столь же светлое, как и его собственные. Из одёжи на Григории болталась лишь сорочка да какие-никакие портки, босые ноги торчали палками из штанин, изгиб длинной шеи и угловатые плечи делали его похожим на ощипанного куря.

«Отощал опять за моё отсутствие, — жалостливо подумал отец про сына. — Неужто весь срок пил да куролесил?»

— ...Ой, пустила сухоту да по моем животу, ой, рассыпала печаль по моим ясным очам, — что было мочи горланил младший Берзарин. — Присушила чёрны кудри ко больной голове, да заставила шатать по чужой стороне!

— Гришенька, кутенька, — Афанасий со всей осторожностью приблизился к сыну. Тот вяло обернул взор на отца. — Зябко ведь. Простынешь. Идём домой.

— Ох, тятенька, тятенька… — Григорий испустил тягостный вздох. — Скажите мне вы, неужто ведьмы и вправду неспособны морок наводить на разум?

— От века за ними такого не водилось. За скоморохами подряд, а за этими нет. — Афанасий непонимающе захлопал глазами. — А что такое?

— А чувство, тятя, что приворожила меня проклятая Грунька. Такое по ней томление, что сказать страшно. И жить, и дышать невмоготу. Шатаюсь у их овина, что собака бешеная. — Григорий достал запылённую бутыль старого вина (явно из графских погребов) и сделал несколько жадных глотков прямиком из горлышка.

— Гришенька! — Отец подсел рядом, набросил пальто на совсем ледяную спину наследника. — Сам знаешь, грешно нам, колдунам, с ведьмами любиться. Отринь ты мысли об Аграфене. Отринь, сынок. Не серди Столетову.

— А то что? — Григорий вытер рот ладонью.

— А то, чего доброго, проклятьем закончится.

— Плевал я на проклятья! — Гришка взвился на ноги, покачнулся и замер, пошатываясь. — Плевал я на всё! Моей она будет безраздельно, без оговорки! Так и знай! — Он топнул ногой по мрамору. — Люблю её, тятенька, и она меня любит.

— Почем ты взял, басалай? — начал сердиться Афанасий.

— А пошла бы она ко мне в поля, кабы не любила? Ещё и опосля того, как я из её хахаля в тех же полях дух выкрутил?

— Что ты говоришь?! — вознегодовал старый граф, сам вскочил вослед за сыном, затряс кулаками. — Гришка! Человека? Человека убил?!

— Был бы человек, — Григорий затушевался. — Так, мужичонка. И то, тятенька, сам за мной на коне вскачь погнался. Грозил душу вытрясти, — он криво усмехнулся. — Ну я и принял вызов на битву, как честный колдун. Что ж тут, тятенька, преступного?

Афанасий аж оторопел. Всякое водилось за Григорием — и обращение девок в мавок, и наведение порчи по заказу, и привороты ради плотских утех, но чтобы вот так без всякой совести извести жениха Столетовой — это было вопиюще. Старый граф представил, как обижена на их род Марфа Терентьевна.

— Выпороть бы тебя, Григорий, — в сердцах заявил Афанасий сыну. — Или в Свирь сослать с Багуркой, как он туда соберётся. Авось бы поумнел!

— А Багурка на моей стороне, тятенька, — невозмутимо поделился Гришка. — Пили мы с ним намедни, я всё выложил начистоту. Мстислав Богуславович сказал, что я поступил, как воин, и чтобы я не противился собственному сердцу, так как это самому богу угодно.

— Что за чушь!!! — Афанасий затопал ногами. — Что он возомнил! Что здесь без меня делается! Ерёма! Ермолай!

— Слушаюсь, барин! — рявкнул, стяновясь рядом, синий.

— Лети, приведи этого… — Вий махнул рукой. — Сообщи ему, пущай явится пред мои очи, немедля! Ерёма, поторопись! — Синий поклонился и, ревя, умчал. — А ты! А тебя я…

— Тятенька, — Григорий упреждающе сверкнул глазами. — Не вздумайте!

— Мутабор! — отец взметнул руки, и вместо провинившегося Гришки перед ним возник, возмущённо тявкая, чёрный, косматый пёс с сорочьими глазами. — Поживёшь денька два-три на костях говяжьих, присмиреешь.

Велев посадить сына на цепь, Вий устало опустился в кресло своего кабинета. Тикали большие часы, усталость с дороги была забыта, Берзарина разрывали смежные чувства: и стыд за сына, и вина перед ним за всё прошедшее. А ещё внезапно остро нахлынувшая тоска. С августа Анна-Луиза не писала Афанасию, и тот поначалу даже радовался сему. Но постепенно осознание правильности его тогдашних слов затёрлось, а думы о том, что могло ведь и по-другому выйти, будь он чуть смелее, заполонили ум.

— Милая моя ласточка. Звёздочка моя ясная. Как ты от меня далека², — причитал, потирая переносицу, граф. — Как же я хочу рядом быть. Дурень ты, дурень, Афанасий, счастье своё промотал, проворонил. Не вернуть его теперь, не кликнуть обратно. А и пусть, пусть. Так тебе и надо.

Чуть погодя явился Ерёма, а за ним — заспанный, но опрятный, по обыкновению, Мстислав. Вид у него был настороженный, он явно догадывался, зачем его позвали. Вошёл, сдернул шапку с головы, угрюмо покосился на Вия.

— Ты что за ересь моему сыну внушаешь, Митюша? — начал Афанасий, не удосужившись даже поздороваться. — Где это видано, чтобы смертоубийство в почёте было?

— Парни мерялись силами из-за девки, — объяснился Мстислав. — Один одолел второго. Что тут постыдного? Ты и сам тех разбойников шпагой заколол, нет?