Уэллс. Горький ветер [litres]

Волк ударил раз, другой, и уже настал мой черед проявлять чудеса изворотливости. От первого выпада я ушел, второй же прошелся по касательной. Я почувствовал, как меня разворачивает ударом. Мое тело уже мне неподвластно. Оборотень заставил меня танцевать пляску смерти. Если я сейчас не разрушу эту формулу боя, то через мгновение окажусь мертвой оболочкой на мостовой. Оборотень слишком силен, слишком искусен. Я ему не противник. Я так… сахарная косточка, оставленная на десерт.

Я не успел развернуться. Сильный удар пришелся мне в спину. Я упал лицом вниз на мостовую, расплющив нос о камни. Потекла кровь. Жуткая боль сковала тело, вырвав его из моего подчинения. Но я все же заставил себя двигаться. Промедление, быть может, заняло пару секунд, но я все же откатился в сторону, а в то место, где я только что лежал, впечаталась волчья лапа. Я выстрелил из заморозчика. Первый залп обратил волчью ногу в лед, второй проморозил его голову насквозь. Оборотень свалился на мостовую, а я уже был на ногах и мчался к заветному оружию. Я не замечал боли, схватил винтовку, прижал ее к груди и побежал назад. Я уже был возле машины, когда случайная пуля пробила мне живот, выплеснув спереди маленький фонтанчик крови. Я завалился за машину на руки Уэллса. Я уже прощался с жизнью, радуясь только тому, что успел выполнить свое задание. Я раздобыл оружие, которое, быть может, остановит Пастухов.

Штраус выхватил из моих рук винтовку.

Мне было тяжело дышать, словно я проглотил булыжник. Я метался взглядом по улице. Эта лихорадочность была первым признаком наступающей панической атаки, с которой я не справлюсь в сложившихся обстоятельствах. Мой взгляд скользнул по мертвому телу, находящемуся в нескольких шагах напротив, и зацепился за него. Я узнал Германа Вертокрыла, который сидел на мостовой, привалившись к стене дома. Стеклянные глаза с равнодушием взирали на поле битвы. Неожиданно вид покойника отрезвил меня. Камень в груди будто растворился. Я нормально задышал. В это время Гэрберт разорвал в районе раны рубашку и внимательно рассматривал выходящее отверстие. Вид раны ему понравился. Он одобрительно хмыкнул. Приподнялся, открыл дверцу машины и стащил с сиденья саквояж. Раскрыв его, он достал пузырек со спиртом и бинт. Вытащив пробку, он залил рану и вернул пробку назад. Мой живот охватило огнем. Я зло зарычал, хотя хотелось кричать во весь голос. А в следующее мгновение Уэллс уже бинтовал меня и говорил, что рана не страшная, пуля прошла навылет, ничего жизненно важного не задела. Эти слова и невозмутимость Уэллса придали мне сил.