Шанс милосердия [litres]

– Чем скорее ты раскаешься, тем меньше боли тебе придётся испытать! – разнёсся над площадью вкрадчивый голос, и жаровня под стулом начала медленно раскаляться.

Только теперь Флора разглядела лицо того, что палачи приковали к железному стулу. Это был Ахикар, её «благодетель», бывший студент, подполковник Ночной Стражи – теперь уже тоже бывший. Он терпел боль, стиснув зубы, не позволяя вырваться крику. Только когда запахло палёным мясом, раздался его сдавленный стон, а лицо исказила гримаса боли.

– Останови его страдания. Покайся, – раздался над ухом чей-то шёпот, и вновь волосатая рука сунула ей под нос микрофон.

– Прощай, Ахикар! Спасибо за всё…

Последних слов никто не услышал, поскольку рука с микрофоном поспешно исчезла, а всё тело пронзил электрический разряд, от которого она едва не потеряла сознание. Лучше молчать. Всё равно никого не спасти.

Ахикар корчился от боли на железном стуле ещё несколько минут, но едва она попыталась закрыть глаза, чтобы не видеть этого, чьи-то липкие пальцы раздвинули её веки, а раздался мерзкий скрипучий голос:

– Смотри, а то распорки в глаза вставим.

Когда тело Ахикара обуглилось, вверх ударил столб пламени, который мгновенно превратил останки в пепел, и палачам осталось лишь смахнуть его с сиденья вениками из тонкой стальной проволоки.

Следующим на железное кресло был отправлен бывший Великий саган имперской провинции Кетт. Нимруд Ушана начал каяться сразу, едва конвоиры поволокли его к месту казни. Он кричал, что проклинает тот день, когда его свели с этой стервой, умолял о прощении, пытался упираться ногами и хватал конвойных за ремни. Отчаянье заставляло его сопротивляться всё сильнее по мере того, как железное кресло становилось ближе. Похоже, он так до самого конца и не поверил в неизбежность своей участи. С него даже не смогли сорвать рубище и усадили в железное кресло прямо в хламиде из мешковины. Единственным, чего он добился, стала быстрая смерть. Столб огня обратил его в пепел в одно мгновение. Но, как оказалось, это не было ни поощрением за раскаянье, ни актом милосердия. Всех, кто последовал за ним, сжигали так же быстро, не тратя время на медленное поджаривание – независимо оттого, каялись они, молча принимали свою участь или выкрикивали проклятья палачам, улюлюкающей толпе и даже самому императору. Впрочем, таких было немного. Когда очередь дошла до рабб-илпы «Владыки небес», пожилой капитан, едва с него сняли оковы, могучей рукой растолкал стражников и негромко, но внятно произнёс: «Что ж вы, твари, делаете…» Не дожидаясь, пока на него набросятся гвардейцы из оцепления, он уверенной походкой направился к месту казни и сам уселся на железное кресло.