Зарубежный детектив

Я так перенервничал, что не мог уснуть всю ночь. Измученный упорной бессонницей, я надел халат и припал к моему наблюдательному посту, то бишь к окну. Не было видно Тарна, зато прекрасно слышалось его постоянное ворчание, шум, столь привычный моему уху, что приходилось напрягать внимание, чтобы в нем удостовериться. Очертания собора и дворца Берби сливались в одну черную тень, которая, казалось, пыталась добраться до неба. Первые труженики, заступающие на работу с зарей, еще не покинули свои жилища. Но уже были заметны первые предвестники утреннего света. Мужчины и женщины готовились к своим дневным трудам. Разбитое вечной усталостью воинство готовилось к штурму транспорта, который должен был развезти его по заводам.

Понемногу город начинал дышать. Тишина ночи постепенно сменялась гулом наступающего дня. После долгого сонного забытья горожане возвращались к реальной жизни. Тревоги и печали вновь овладели умами, и я знал, по крайней мере, двух женщин, которым пробуждение — если, конечно, они вообще спали — сулило непосильное бремя: госпожа Беду, Мадлен Шапез… Я пытался представить себе особу из Тулузы, которая так и не дождется очередного визита своего любовника. Пистолет банкира перевернул вверх дном узкий мирок интриг, расчетов и лжи.

Я старался угадать реакцию людей, когда они узнают об убийстве Беду, самоубийстве Шапеза, но особенно, как будет воспринята весть о судебной ошибке по отношению к Пьеру Турньяку. Полиции и судьям не поздоровится, да и Гажубера мне было искренне жаль. Страшная ошибка проистекала скорее всего из-за недооценки психологии и пристрастия к уликам без должного внимания к душевной организации подозреваемых. Вполне возможно, что эта ошибка вызовет скандал и неблагоприятно скажется на его карьере.

А что же Пьер? В своем убежище, где ему было суждено пережить долгие, мучительные часы, как и всякому существу, скрывающемуся от погони, он, вероятнее всего, даже и не подозревал, что стал почти свободным человеком и что пройдет немного времени — и все бросятся к нему с поздравлениями, словами сочувствия, все будут бурно защищать его… задним числом. Невозможность предупредить беглеца повергала меня в отчаяние. Мне бы так хотелось первым сообщить ему приятное известие и отвезти его к Элизабет и Аделине, которые никогда, ни на секунду не заблуждались на его счет.

Размышления о Пьере Турньяке естественно навели меня на мысли о Мадо и Налье. Они тоже будут потрясены, когда узнают, что невиновность беглеца признана, хотя еще официально и не удостоверена. Как поведет себя Мадо? От всего сердца мне бы хотелось, чтобы прав оказался Лаволлон и что единственным сообщником Шапеза был Беду, однако верилось в это с трудом. Если Пьер правдиво рассказал об ограблении, зачем ему тогда лгать о планировавшейся поездке, о приходе Мадо?