Дымная река [litres][River of Smoke]

Но это извинение, напротив, усугубило тревогу Бахрама: секретарю что-то известно? Челядь тайком обсуждает состояние хозяина?

В голове пульсировала боль, и Бахрам решил прилечь.

– Пока все, мунши-джи. Я вас позову, как буду готов.

– Хорошо, сет-джи.

Через день-другой пришла редкая гостья – хорошая новость: чужеземным кораблям вновь разрешено заходить в Кантон. Но тут же выяснилось, что численность опийной флотилии, стоявшей на якоре возле островов, возросла за счет новых судов из Бомбея и Калькутты.

Затем хлынули письма, поведавшие о состоянии опийного рынка в Индии. Бахрама ошеломило известие, что прошедший год оказался небывалым по урожайности мака, рынки Бомбея и Калькутты перенасыщены, цены на опий обвалились, теперь им торгуют все кому не лень.

Новость огорчила чрезвычайно: досадно было узнать, что, стоило чуть-чуть подождать, и весь груз обошелся бы вдвое дешевле, но, хуже того, теперь отпал вариант вернуться домой с полными трюмами – при нынешних индийских ценах на опий не удастся окупить даже малую долю затрат.

А через день-другой в Кантон потянулись бомбейские купцы – в основном парсы, слегка разбавленные мусульманами и хиндустанцами. Почти все – молодые мелкие торговцы, прежде не бывавшие в Городе чужаков. Среди них оказался родственник Ширинбай – Диньяр Фердун-джи. Бахрам давно его не видел и очень удивился, когда в контору вошел весьма симпатичный молодой человек с волевым подбородком, рослый и плечистый.

– Диньяр, ты ли?

– Он самый, дядюшка. – Парень одарил крепким рукопожатием. – Как поживаете?

Бахрам отметил его хорошо скроенные брюки, сюртук превосходного сукна, идеально повязанный галстук и черную блестящую шляпу вместо тюрбана.

Диньяр привез подарки от Ширинбай и дочек – обновки к наврузу, персидскому Новому году, наступавшему в марте. Передав гостинцы, он стал расхаживать по конторе, с чуть насмешливой улыбкой разглядывая ее обстановку. Все это время он неумолчно стрекотал по-английски, передавая приветы и весточки от бомбейских знакомых.

Удивленный его свободным владением иностранным языком, Бахрам спросил на гуджарати:

– Алту соджху инглиш болвану кахен тхи сейкхию дикра? Сынок, где ты выучился так хорошо говорить по-английски?

– Тетушка наняла мне учителя, мистера Вустера. Знаете его?

– Нет.

Тем временем Диньяр подошел к окну и посмотрел на майдан.

– Отличный вид, дядюшка! Я бы хотел когда-нибудь занять эту комнату.

Бахрам усмехнулся:

– Сперва наладь свое дело, сынок, такие апартаменты недешевы.

– Они того стоят, дядюшка, отсюда видна жизнь города.

– Это верно.

– За той декабрьской передрягой вы наблюдали из этого окна?

– Какой еще передрягой?

– Когда на площади хотели казнить… этого, Хо… как его?

– Кай най. Понятия не имею. – Бахрам тяжело опустился в кресло и отер лоб. – Прости сынок, дел невпроворот…

– Конечно-конечно, дядюшка, зайду попозже.

Весь день Бахрам отворачивался от окна, чтобы ненароком не глянуть на майдан. Но вечером, когда он уже готовился отойти ко сну, с улицы донесся странный шум – нечто вроде песнопения, сопровождаемого треньканьем цимбал.