Сны о красном мире

– Но как же… ― Милена растерянно глядела то на доктора, застывшего в выжидательной позе, то на отца, старательно прятавшего свою суть за серой морщинистой маской с тусклыми бусинами глаз. Ей так много нужно было спросить: и о картах, и о силах, разрывающих на части ее сознание, и о том, как вернуться, и… о маме.

«Нет, ― пробилось сквозь корку блеклого перламутра. ― О ней ― нет, слишком тяжело. А о другом ― да, наверное. Но не сейчас и только ― поговорить. Я выпит почти до дна».

– Идемте, – сказал Вальмон.

Милена поднялась со скамейки и пошла вслед за врачом. Не прощаясь. Не слишком давно она поняла, что прощаться стоит лишь с теми, с кем расстаешься навсегда.

«Она могла бы жить, если бы мне позволили просто быть рядом!» ― горечь и боль толкнули в спину и скатились на мокрые плиты дорожки вместе с каплями вновь зарядившего дождя.

Иногда, чтобы понять, нужны годы, иногда ― доли секунды, как те, в течение которых Милена смотрела в глаза Влайда Лена Альдо, почти переставшего быть собой. В глаза и глубже, куда глубже, чем он понял и глубже, чем ей хотелось. И только ли почудилась обреченная радость в его «осталось немного, а потом я получу тень и стану, как он»? «Он» ― Мастер Теней? «Он» ― человек. Человек тени. Такой, как другие, как все… А она сама? Не об этом ли мечтала? Мечтала и не могла решить: все-таки да или нет? И не потому ли в тот второй год ее настоящей жизни с почти маниакальным постоянством каждый день шла на улицу и бродила до вечера, чтобы только ― среди людей. Среди тех, от кого в первый год с таким же упорством пряталась: сидела в квартире, забравшись с ногами в старое скрипучее кресло перед окном с тяжелыми шторами, наглухо задернутыми, отчего комната тонула в красноватом сумраке. И именно в тот второй год, после разрыва с Олегом, в одно утро (она уже не помнила точно, в какое именно) Милена просто перестала сражаться с тем чужим, что жило внутри, и начала приспосабливаться. Ей пришлось пойти на уступки, но и тому, чужому, тоже пришлось уступить. Так постепенно установилось равновесие, зыбкое, неустойчивое, но ― равновесие. И девушка впервые за долгое, очень долгое время, (сама!) вышла на улицу.

Ткнулось, распахнуло дверцу первое за день воспоминание. Первое ― о первом.

…Небо было светло-серое, в молочно-белых разводах. Безветренно, тепло. Деревья в парке нехотя поддавались осени, скорбно роняя желтые листья на еще зеленеющую траву.

Купив в ларьке жестянку с колой, Милена отыскала скамейку поукромней из еще не занятых парочками и села. Вдохнула горьковато-пряный аромат носящегося в воздухе увядания, открыла баночку с напитком, сделала долгий глоток и блаженно вытянула ноги. Было хорошо, просто до неприличия хорошо. Девушка даже зажмурилась от удовольствия, ощущая на веках и щеках ласковое прикосновение угадывающегося за облаками солнца, а когда открыла глаза… Молочный саван небес вдруг разошелся, и оттуда, прямо в сузившиеся зрачки, глянул край солнечного диска. Метнулись вниз ослепительно яркие брызги, превращаясь на лету в тонкие-претонкие стрелы, заполошно, в запоздалой тревоге дернулось сердце и… погнало по крови сверкающий свет. Встрепенулось полузабытое, потянуло в стороны призрачные полотнища, похожие на крылья… В лицо ударила тугая пузырящаяся струя, защипало глаза. Шедшая по дорожке парочка попятилась. Девушка с широко раскрытыми глазами настойчиво потащила своего растерявшегося кавалера обратно, подальше от странной, если не сказать больше, молодой женщины, тонкие пальцы которой, сжавшись, превратили жестяную банку в туго свернутую загогулину.