Сны о красном мире

1

Она сидела на подоконнике в коридоре, прижавшись виском к холодному стеклу большого окна с короткой казенной тюлевой занавеской. На улице шел дождь, спорый, с крупными, тяжелыми каплями. Они летели с серых, набухших влагой небес, и разбивали свои гладкие водяные лбы о стекло. Каждый удар – пульсация крови в висках, каждый толчок – воспоминание. Обрывки памяти собирались в цепочки и нити, сплетались в косы и кружева – не разберешь, где прошлое прошлое, где прошлое настоящее, где прошлое будущее, то есть, возможное будущее, которое почти сбылось.

Прошлое прошлое и прошлое настоящее имели четкие границы. Первое закончилось в дождливый ноябрьский вечер в темном проходе между домами, когда она, возвращаясь с работы домой, наткнулась там на свое проклятие с черными глазами по имени Кайл Анжей Солар. Второе резко оборвалось, когда тот же Солар вытолкнул ее из красного мира Тер в Тень, серый земной мир, наказав возможностью самой разбираться в произошедшем и считать тараканов. А сейчас было настоящее со своим настоящим прошлым, настоящим настоящим и настоящим же будущим, чьи хвосты тянулись далеко за горизонт, теряясь в дождевой завесе. Спокойно, однообразно, привычно – надежно. А что еще надо? Только дождь все стучит и стучит, играя на стеклах осенний марш. Каждый удар – пульсация крови в висках, каждый толчок ― …

Первое воспоминание – белый, холодный и белый больничный потолок, который ни с чем не спутаешь, и запах, специфический запах дезинфицирующих средств, металла, кафеля и казенного белья. Этот запах тоже ни с чем не спутать. Приглушенные голоса у постели: врач, медсестра и родители матери. Взгляд бабушки полон боли и невыплаканных слез, глаза деда смотрят с прохладцей, почти с осуждением и, тоже, с болью, но другой, старой. Губы сжаты, как будто он боится вертящихся на языке слов, вот только глаза молчать не заставишь: «Я знал, я говорил, все кончится этим!» ― чем «этим»?

Второе воспоминание наступает первому на подол длинной, волочащейся по вытертому линолеуму рубахи. Место действия почти то же – больница, другая. И герои те же плюс один. Мама… Тоненькая, словно высохшая, женщина в платке… Глаза – огромные зеленые озера – глубоко запавшие, окруженные темными тенями. Поверх одеяла – худая рука с трубкой капельницы. А еще улыбка, печальная, добрая, уставшая. Дрожащий бабушкин голос над ухом: «Идем, мама хочет отдохнуть», ― и бабушкина же рука, настойчиво тянущая из палаты в коридор.

Почему-то тогда не было страшно, страшно стало сейчас, когда пришло осознание одиночества, бродившее по пятам сначала за девочкой-подростком, потом за девушкой и нагнавшее именно в тот момент, когда она отыскала своего отца в больнице для душевно больных. Вот уж парадокс, люди сходят с ума, теряют разум, а им пытаются лечить душу! Девушка улыбнулась. Улыбка вышла кривая. Все-таки тяжело бывает признать, что еще немного и она сама оказалась бы в подобном заведении.