Маргиналы в советском социуме. 1930-е — середина 1950-х годов

Статистически высказывания распределились в квартальных отчетах следующим образом. Во II квартале 1945 г. среди 40 зафиксированных суждений 30 % относились к группе А (ожидания и слухи), 35 % к группе Б (пессимизм), 15 % имели сравнительный характер (группа В) и 20 % содержали намерение к действию (группа Г). В отчете за III квартал зафиксировано 23 высказывания: А — 17 %, Б — 34 %, В — 38 %, Г — 11 %. В отчете за IV квартал соотношение среди 20 зафиксированных оценок существенно иное: А — 10 %, Б — 75 %, В — 10 %, Г — 5 %.

Приведенные выше статистические распределения носят относительный характер, поскольку демонстрируют прежде всего спектр настроений и определение среди них доминировавших, устойчивых и периферийных. Среди безусловно доминантных следует отметить настроения апатии, пессимизма и неверие в позитивные перспективы своего существования (доля высказываний группы Б) — от 34 до 75 %, ожидания и слухи (группа А) — от 10 до 30 %, сравнения и оценки — от 10 до 38 %. Призывы к протестным действиям занимали «периферийное» место в общей структуре суждений. Таким образом, даже в таком, достаточно упрощенно формализованном виде определяется ядро настроений внутри крестьянского ссыльного социума — это пессимизм, порождавший, с одной стороны, ожидания и слухи, сравнение с «другими мирами» (прошлыми и заграничными), с другой — стремление к действию. Выделенные группы настроений взаимосвязаны. Так, ожидания и слухи тесно переплетались со сравнениями. В частности, наиболее упорными слухами и ожиданиями были те, что оказывались связанными с «беспросветной» колхозной жизнью: роспуск колхозов ожидался либо как давление на советский режим со стороны союзных государств, прежде всего Америки, либо как уступка власти народу, победившему в жестокой войне. Другим источником ожиданий были некоторые внешние атрибуты, напоминавшие о прежнем, царском режиме (ношение погон в армии, разрешение на открытие церквей и т. д.). Сравнительные характеристики лежали, как правило, в плоскости «дореволюционный и постреволюционный уклад жизни» и для крестьян выражались в следующих категориях: советская власть хуже барщины, большевики — мироеды и т. д. Ожидания и надежды, связанные с разрешением религиозных обрядов, вызывали к жизни деятельные призывы, в частности, отказ от работы в воскресенье и в дни религиозных праздников. Ряд слухов вырастал из патерналистских стереотипов, будто бы первые лица государства по радио или через газеты объявили об открытии рынков, роспуске колхозов, освобождении спецпереселенцев и т. д. Призывы к протестным действиям зачастую фиксировались как недоверие к власти и носили ситуационный характер — отказ от участия в реализации государственного займа, призыв не голосовать на выборах или вычеркивать из бюллетеней коммунистов, бастовать против непосильной работы, выходить из колхозов, не дожидаясь их возможного роспуска, и т. д. Встречались единичные случаи, фиксировавшие реалии Гражданской войны в неожиданной проекции на современную ситуацию — союзники выступают за сохранение советской власти, но без коммунистов.