Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Дни стоят ясные и теплые, тает. Совсем не то, что в прошлом году. Тогда были ужасные метели. Весна будит мечты даже в старике 50-ти лет. Эти мечты надежды — которые и мучат, и поддерживают одновременно. Было ли бы лучше, если бы их не было? Не скрою от тебя, что я, хотя с работой и справлялся, должен был сдать сегодня весь материал своему предшественнику, который, на мою беду, вернулся из штрафной колонны. Он техник и сможет нести двойную нагрузку, ему и карты в руки. Меня обещают устроить, но я вижу, что это трудно, т. к. предпочтение отдается не моей статье (да еще не с первой судимостью). Во всяком случае, надеюсь, что на тяжелые работы не попаду.

Приступы малярии за это время не возобновлялись. Вспоминаю, как тяжел был предпоследний. Состояние как в Коктебеле, но сил-то меньше. Полузабытье-полусознанье и, конечно, мысль «быть может, конец». Переполненный барак. Все время натыкаешься на людей. Особенно противны эти повсюду торчащие грязные ноги. Нары коротки, в головах узлы, и вот всюду торчат ноги. Вспоминался стих из детской книги о сороконожке. «Это плохо, если много ног». Слезающие с верхних нар задевают за голову, попадают в ухо, в нос. Крик и брань. Дурно пахнет от грязных одежд. Кроме того, беззастенчиво портят воздух. Это общий фон. А в эти тяжелые часы — меня терзали разговоры. Молодой парень читал письмо, полученное от заключенной. В нем много нежности, быть может, чувства вздуты, безусловно поверхностны, но писалось оно с увлечением, с верою в какой-то призрак любви. Слышала бы ты, как все слушатели (из уголовных) издевались над этой женщиной. А потом разговор зашел о растлении малолетних, и один малый, хвастаясь, рассказывал о своих похождениях в этой области. Мне становилось страшно. Неужели я так умру! «Собачья смерть». Но разве я был в жизни собакой? В смысле верности — да. А мне так хочется хорошо умереть.