Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Тебя беспокоит, имеется ли в моем деле отзыв обо мне моего начальника по музею. Как жаль, что нельзя было получить его копию или же попросить направить эту копию непосредственно по адресу. Мои товарищи (сплошь колхозники) получают сюда отзывы председателей сельсоветов и других руководителей колхозов с многими подписями. Тот отзыв, что мне дали прочесть, был исключительно положительной характеристикой меня с научной, общественной и политической стороны. Меня спросили, согласен ли я с тем, что здесь написано. Я ответил, что с такими лестными отзывами считаю нескромным согласиться. Ну, будет об этом. Сегодня, вероятно, придет твоя посылка с пряниками. Она, видимо, запоздала (я сегодня подписал доверенность). Я был без денег и без сахара. Из Финчасти за все время мне удалось получить только 45 р. Таганские деньги[589] (20 р., переведенные из Бутырок) до сих пор не получены. Зарплата тоже что-то у нас задержалась. Но зато приятная новость: я получил со вчерашнего дня паек техн. персонала (кстати, вчера и есть его не мог), он несколько лучше общего котла. Но вообще у меня аппетит плохой.

В одном из твоих последних писем ты выражаешь тревогу за свое материальное положение. Я еще раз обратился с доверенностью в УРЧ[590]. Нач-ца УРЧ была на 188‐й колонне, застала меня больным и очень сочувственно отнеслась ко мне. Но в общем будь покойна за меня. Мне очень нужен от тебя только сахар, т. к. 200 гр. в месяц мало. Острая нужда в книгах прошла, т. к. здесь есть 5–6 книг, которые я охотно прочту и которых мне надолго хватит. Книги у меня отбирались при осмотре, и кое-что возвращалось мне. То, что не возвращалось, было совершенной случайностью, а вовсе не изъятие недопущенной книги.

Позавчера вечером уехал на свою колонну тот поэт-художник, о котором я тебе писал. Мать известила его, что Вышинский опротестовал приговор. Сегодня из 188‐й колонны прибыло много моих товарищей по прежней бригаде, в том числе и продавец у Никитских ворот. Я тебе писал о красивом юноше-белорусе, которому пишет его племянница. Она просила «поцеловать дедушку», т. е. меня (он ей писал обо мне). Говорят, сюда переезжает и медпункт. Вчера в утешение мне пришли 3 твои письма (из январских я получил от тебя от 3‐го (№ 21), от 5‐го (№ 22), от 8‐го (б. №), от 10 (№ 1), от 14 (№ 2), от 16–17‐го (б. №), от 20 (№ 7?), от 22–23, от 26. В твоем споре с А. Ф.[591] об искусстве я всецело на твоей стороне. К произведению искусства приложились слова «слово стало плотью», его смысл — воплощение — и ценность определяется синтезом слова и плоти, идеей и формой. Рублев гениален, Рубенс гениален. Но знака = между ними быть не может.

Не прочтешь ли ты из моего письма о любви Валентине Михайловне?