Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Милая, любимая Сонюшка, ты мне писала последнее полученное мною письмо накануне именин Танюши, а тебе пишу накануне дня рождения Сережи, ему исполняется 18 лет! И так юность его проходит без меня. Твое последнее письмо такое печальное! Ты даже пишешь, что все видишь в мрачном свете. Что это с тобою было. Только ли усталь души и нерв, или что-нибудь произошло, о чем ты не писала? Я опять утратил последовательность в получении твоих писем, после № 1 — сразу № 7. Я так и не знаю, получила ли ты мое о прогулке в 1914 на виллу Адриана. Как жаль, если Гогус не побывал у тебя. Я так ждал его рассказов о посещении Ленинграда. В особенности меня, конечно, интересовало его впечатление от детей.

Моя жизнь как будто налаживается, если не считать приступов малярии. Вчера был опять, но не очень сильный. В работу я втягиваюсь, хотя она много труднее учета, который я вел в 188-ой колонне. Ты ведь помнишь, что механическое внимание у меня слабо развито. Помнишь, сколько поправок в рукописи «Летопись жизни Герцена». Но я всеми силами стараюсь и надеюсь справиться.

Я обхожу по утрам все предприятия, делаю сводки о работе машин. Пока работа протекает в не нервной обстановке. Как хорошо, если я удержусь на этой работе!

В этой колонне жизнь много легче и режим менее строг. Устаю я сейчас от репетиций, т. к. актеры ролей не учат совершенно, а я, суфлер, становлюсь чем-то вроде режиссера. Актрисы из тех женщин, о которых я тебе писал летом.

Самое у меня сейчас приятное — это встреча с этим поэтом-художником — А. А. Штейнбергом. У нас нашлись общие знакомые и общие интересы. Между прочим, он интересуется Франциском Ассизским. Т. к. у нас вчера в бараке была дезинфекция — то я ушел в культ. — вос. часть колонны и там закутавшись сидел и слушал, представь — с наслаждением, патефонные пластинки: Бетховен, ирландские и шотландские застольные песни в исполнении Доливы[588]. Достал и «Разгром» Золя, но на чтение очень мало времени.