Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Когда я сижу по ночам, окруженный бумагами, один в конторе и шумит только печь, я вспоминаю другой стол и другие бумаги. Я вижу тома Герцена: на столе, на диване, на кресле с гобеленом старого рыбака, я вижу свои рукописи. Ты уже спишь. А я полон ни с чем не сравнимого ощущения вживания в чужую жизнь, какого-то воскрешения ее в своей душе, бросаю работу и сижу задумавшись, погруженный в иной мир, прислушиваясь, по выражению того же Герцена, к звукам навеки умолкнувшей музыки. После работы я никогда не ложился, не подойдя к тебе. Иногда ты просыпалась, иногда улыбалась мне сонная, иногда с огорчением качала головой: «Ты еще не спишь, ты изведешь себя». Ах, как мне было хорошо так изводить себя! Герцен прошел через всю мою жизнь, начиная с 15‐его возраста, и то, что я лишен его теперь, для меня тяжкая утрата.

Думал я эти дни еще вот о чем. В юности у меня была такая страстная любовь к жизни, что я всегда глубоко огорчался, когда слышал от людей, что они не любят жизнь, и мне становилось ужасно жаль их, как слепых, и как-то тревожно. Мне хотелось, чтобы все радовались со мной заодно. Когда, например, я слышал оживленную беседу между людьми — я радовался. Значит, им не скучно (ты ведь знаешь, что юность боится скуки, но я никогда не скучал). Ну, это мелочь, но она характерна для моего беспокойства — хорошо ли жить другим. В особенности мне хотелось, чтобы было хорошо другим, когда я зажигался счастьем. Я всегда думал о других в лучшее время своей жизни, и это при всей своей юношеской самопоглощенности. Теперь я внимательнее к людям, активнее в добре — но внутренне, потрясенный страданиями, я равнодушнее, и мне кажется, что я стал хуже. Эта оценка проистекает из того, что я особо важное значение придаю не обнаружению человека, а его внутреннему наполнению — которое ощущается и другими независимо от дел. Я понимаю, что и любовь подобно вере — без дел — мертва есть. Но мне не хотелось бы, чтобы люди были слишком утилитарны в своих требованиях к любви. Если она искренна — она уже ценна сама по себе, даже если она малоактивна. Мне кажется, что ты понимаешь меня, в таком смысле написано твое письмо о посещении Христи и Наташи. Но будь уверена, что на эту тему я думал в другой связи. Я думал о себе. Я думал о том, как ко мне относится приветливо такое большое количество товарищей по лагерю. Сюда все новые партии прибывают из 188‐й колонны, и как все меня приветливо встречают. А я вспоминал себя юным и сравнивал с тем, что я теперь, и мне все же думается, что я в целом был лучше именно своим внутренним наполнением, несмотря на все недостатки юности. Что ты думаешь об этом?

Неужели же ты не побывала у Ник. Вас.[599] Не пожила со снегами, с зимними дремлющими деревьями, с предвесенними ветрами, которые у нас теперь так волнуют по-юному, какими-то неопределенными волненьями.