Электронная книга - «Дауншифтинг (СИ)». Краткое содержание книги:
— Упорхала и никому не сказала? У неё вроде много друзей было…
— Да мне как бы и по барабану её искания и приключения. Нет и нет! И ты не бери в голову! Может, ты меня на выходные пригласишь к себе? А то я устал в этом городе!
Я вспомнил последнюю ночь. Голос убитой девушки. Ощущение липкой крови на руках. Бессильное дрожание нутра. Нет, нельзя, чтобы кто-то был рядом. Мало ли…
— Нет, Саш, ты не обижайся. Не нужно быть рядом со мной.
— И опять без объяснений? Нельзя — и всё тут! Шаповалову ты разрешил остаться две недели назад, а своего друга гонишь!
— Шаповалов перенимал дела… Да и в том-то и дело, что ты друг. Не кипятись. Всё будет хорошо. Давай завершать разговор, я хочу съездить в посёлок за продуктами, пока не начало смеркаться. А то тут рано закрываются магазины…
— Ты сволочь, понял? — И Сашка отрубился, трубка зловредно запиликала короткими гудками. Он так и не сказал о Тасенькином звонке. Опять бережёт мои нервы? Дзагоева и Нестеров дёргаются, наверняка из-за опять-таки фантазии моего соседа. Даже стыдно перед ними всеми, с моей стороны это всё похоже на гнилой экспериментик над неплохими людьми. Знаю ведь, что никто из них не мог организовать эти смертельные номера с моей психикой и тем более со смертью Ильяса и той девушки-ирокезки. Шаповалов слишком интеллигентен, Нестеров слишком робок, Дзагоева слишком женщина, психотерапевт Гершензон где-то в своём мире — не выколупать оттуда, Надьку подозревать — вообще бред, Айна и Мадина слишком любили Ильяса, Сашка — слишком пёс. А вот я… Я же помню свои ощущения, удивлённые глаза бомжей, хрипы умирающей девушки, рельеф скользкого от крови ножа в руке, мёртвый покой датчиков в изголовье Ильяса и холод. Холод скамейки, холод ночи, холод пола, холод внутри, холод и страх. Не сходится только с Гвен: серёжка в моей машине, а никаких бессознательных ситуаций не было. Но я же знаю, что всё это вполне могло быть со мной. У меня тётка сошла с ума, а ведь приличным человеком была, учителем математики. И вот стала вместо уроков ходить на крыши — навязчивая идея какая-то непонятная её преследовала. Я тогда был маленький, но прекрасно помню, как она доказывала всем потом, что вела уроки в обожаемом десятом классе, что никогда на крыше не бывала. И на следующий день её опять снимали с неба, она даже проходила какой-то длительный курс лечения в психиатрической клинике. Становилась от этого рыхлой, опухшей, погасшей, всё время спала. Но потом действие сдерживающих ядов прошло и ещё нестарая женщина, вполне симпатичная и нужная школьной общественности, шагнула вниз с небесных этажей.
С крыши город светился дальше,
С крыши города было больше,
Упирались в перила пальцы,
Чёрный воздyх глотался горше…*
Врачи сказали, что это нельзя было вылечить. А я нашёл информацию, что душевные болезни часто передаются по боковым линиям родства. И спровоцировать их может стрессовая ситуация. А тут Ильяс разбился, работы нахлынуло, да и одиночество слишком очевидно стало душить тёмными вечерами. Так что зря Тася развёл тут игру в Шерлока Холмса, зря он ищет Мориарти в болотах «Мидаса»…
Вернув себя к здравому смыслу, я отправился «в центр», как бы пафосно это ни звучало. Ведь даже шизофреникам нужно чем-то питаться. В местном «супермаркете» с вечным названием «Ромашка» скучающая краснощёкая продавщица вразумляла пьяненького мужичонку в тельняшке. Они оба с рвением стали рекламировать все продукты местного ассортимента, пришлось затариться: шпроты (подозрительно без обёртки вокруг сальной банки), последний кусок твёрдого сыра, пара банок тушёнки, сомнительной свежести хлеб, пачка макарон с удивительным итальянским названием, килограмм сахарного песка, хвалёное творожное печение, солёная капуста с клюквой в небольшом пластиковом лотке. Подумал о Тасе и купил пару шоколадно-карамельных батончиков. Ещё даже светски пообщался с местными жителями. Продавщица (звать Катериной) кокетливо сообщила, что обо мне уже вся деревня шушукается, звала завтра в магазин, так как привезут «хариусов», свежатинку. А мужичонка, заведующий местным почтамтом, Василий Никитич, сетовал, что вымирает деревня, газеты не выписывает никто, писем не пишут, а почте велено осваивать всякие хитрые компьютерные программы, вот он с горя и попивает. Местный почтальон сделал мне комплимент, сообщив, что из всех летних приезжих я самый адекватный (было сказано высокопарно: «С городу, но без ебни в мозжечке»). Болтливый Никитич, конечно, сразу подверг унизительной матершинной критике Тасю: «А ведь под платьем членик, бабки ходили подсматривать на реку. Этот глист голяком в реке барахтается. Как теперь скотину люди там поить будут?» Ещё, оказывается, в деревню приехала семейка солнцепоклонников. По утрам молятся, странные песни на непонятном языке поют, водки не пьют, колбасы не покупают, с деревьями обнимаются. Короче, тунеядцы. А у какой-то Ефимовны комнату снимает не иначе какой-то шпион: он не купается, за грибами-ягодами не ходит, рыбалку не приемлет, целыми днями сидит за «компьютером переносным», курит какую-то шмаль со странным запахом. В его комнате куча всяких проводков и штуковин шпионских понакидана. Ефимовна как-то подсмотрела, на что тот пялится в экран, так там сплошное блядство с отягчающими обстоятельствами. Ефимовна боится сейчас ночевать, опасается…
Я и краснощёкая Катерина покатывались от хохота — настолько весёлый почтальон куражисто и острословно издевался над новичками. По всему выходило, что я самый нормальный из переселенцев. Это они просто не всё обо мне знают… Очевидно, что продавщица и почтальон пытались вывести меня на откровенность. Но не получилось. У них получилось только поднять мне настроение. На обратном пути я даже посвистывал какой-то мотивчик. И был настолько добр, что остановился, увидев двух своих знакомцев, бредущих по жаре и о чём-то разговаривающих. Это были Тася и Дура. Разговаривал, конечно, Тася, кошка же внимала, послушно семеня рядом. Тася был голоног. Он был только в леопардовой тунике, штанины джинсов обвязывали его талию. Я подумал, что надо по возможности уберечь целомудренных деревенских матершинников от вида этих коленок.
Тася обрадовался. Запрыгнул на первое сидение, приютил на ногах Дуру и сразу стал рассказывать о том, как на следующий год он «повезёт меня отдыхать на Ибицу и покажет мне все самые злачные площадки и бары». Я предпочёл не вмешиваться в эту утопическую муть, пусть сочиняет. Правда, его прервали, позвонили на его трубку.
— Аллёу! Ку-ку! Не молчите, мужчина! Признайтесь, что вас гложет! Чёрт! Говорите! — Но из телефона послышались гудки. — Прикинь, уже в третий раз звонят. Эротично молчат…
— А номер какой?
— А никакой! «Аноним». Аноним онанировал, онанировал да не выонанировал!
— Может, кто-то из местных впечатлился твоим видом и решил познакомиться? — Я вспомнил, как Никитич изображал Тасю, и невольно улыбнулся.
— Да не-е-ет, май диа! Это кто-то из твоих друзей-коллег впечатлён моим звонком. И не спорь со мной! Я это точно знаю. И это значит, что я прав!
— Может, тот, кто звонит, просто любопытствует…
— Для чего тогда он скрыл свой номер? Не хочешь пригласить меня на ужин? Я вижу, ты местных деликатесов прикупил!
— Нет! Тебя на сегодня хватит. Ты из тех людей, что могут вызвать передоз, поэтому вали домой и передавай привет своей бабушке.
— Хамите, парниша! Я ж могу отомстить! — И Тася пошло подёргал бровками, злобненько погремел браслетами и закинул голые ноги на переднюю панель. Чёрт, грязный песок сразу заляпал и панель, и лобовое стекло. Это он уже мстит, я понимаю. Я сжал зубы, не буду реагировать. А Тасенька до последнего отыграл роль обиженной фурии: не только долбанул дверью, выходя из машины, но ещё уже рядом со своей калиткой вдруг задрал леопардовое платье и показал мне голый белый зад! Вот придурок! Он без трусов по деревне дефилировал! Да ещё и у меня в машине сидел, тряс… Я нервно заозирался, совсем не хотелось, чтобы деревенские узрели ещё и этот факт. Дома же мне даже смешно стало: с чего я вдруг распереживался за Таську?
Здесь я рано ложусь спать, да и в августе уже темнеет быстро. Как только затрещали сверчки, зажглось рябое звёздное небо, я, прихватив томик Грина, угнездился на скрипучем диване. На улице вдруг поднялся ветер, и ветки черёмухи заколотились в дребезжащее стекло дома. Надвигалась очередная тревожная ночь. Я решил принять розовую таблетку. Чтобы вырубилась вся рефлексирующая клоака, что в моей голове стучится вместе с ветками черёмухи.