Поўны збор твораў у чатырнаццаці тамах. Том 9

— Я здесь, товарищ старший лейтенант!

К Ананьеву, запыхавшись, протиснулся Васюков. Шинель на нем была надета в один рукав, на раненое плечо была просто накинута, забинтованную руку он держал как-то неестественно, широко отставив локоть.

— Ты вот, Васюков, забирай немца, раненых и шагом марш в санроту. До речки Цветков проводит.

Васюков потоптался нерешительно, хотел что-то сказать, но Ананьев добавил:

— Давай лечись.

В голосе Ананьева Васюков, хорошо знавший своего командира, услышал несвойственные ему нотки беспокойства и ответил душевно:

— Ну что ж… Тогда до свидания.

И когда Васюков, подойдя вплотную к командиру, протянул руку для пожатия, то увидел, что Ананьев смотрит не на него, а на мордочку Пульки, высунувшуюся из-под его шинели.

— Ну, давай, пока тихо! — сказал Ананьев коротко, пожал руку и снова повернулся в притуманенной дали. Молча подал широкую кисть Пилипенко. Затем Васюков торопливо пожал холодные руки бойцов, молча проводивших его подчеркнуто внимательными взглядами.

Васюков рванул над входом палатку и влез в блиндаж.

— Подъем! Раненые, за мной шагом марш!

Раненые быстро поднялись, разобрали оружие. Вместе с Цветковым растормошили немца и вылезли в траншею.

Обер-фельдфебель немного проспался и вроде бы протрезвел, потому что хотя и без усердия, но все же исполнял команды. Правда, идти ему было трудно, он почти не ступал на раненую ногу и прыгал на одной, перебирая по стенам руками.

Между тем начинало светать.

Небо прояснилось, на востоке стал виден край леса над пригорком, где была дорога, — из серых сумерек медленно выплывал оснеженный, неуютный простор. Было ветрено, холодно, снег, однако, не шел. Похоже, будто чуть-чуть подмораживало.

Они немного прошли по траншее, дальше надо было вылезать наверх. Цветков первым вскочил на бруствер и подал Васюкову руку. Затем выбрался автоматчик с перевязанной головой. Вдвоем они вытащили другого автоматчика и протянули руки немцу. Обер-фельдфебель нерешительно посмотрел снизу вверх: вряд ли он понимал, куда его вели, наверно, думал — расстреливать, и только сейчас начинал кое о чем догадываться.

— Ну, что лыпалы выкатил? Давай руку!

Он протянул руку, его с усилием выволокли на бруствер. Но тут оказалось, что он совсем не может идти и сразу опустился наземь.

— Как же его вести? — ругался Цветков. — Подвода нужна. Слушай, — настороженно продолжал Цветков, обращаясь к Васюкову. — Разве Ананьев не до санроты меня посылал?

— Только до речки, — ответил Васюков.

— А от речки вы как? Вот с этим?

— Как-нибудь.

Цветков с раздражением рванул рукав немца:

— А ну, встать!

Пленный встал, санинструктор взял его под руку. Впятером они сошли с бруствера и по скользкому от снега травянистому склону направились к мостку вниз. Цветков довольно бесцеремонно волок немца, тот, часто падая на свободную руку, едва успевал за ним. Васюков с двумя автоматчиками обогнали их, скользя по пересыпанной снегом траве, сошли к речке и все по тем же балкам разрушенного мостка перебрались на другой берег. Дальше надо было дождаться Цветкова, чтобы взять у него пленного, и Васюков придержал ребят, которые с заметной поспешностью стремились в тыл. Однако провести одноногого человека по бревну было не просто, во всяком случае, Цветков на это не отважился. Подойдя к мостку, он нерешительно остановился, посмотрел в мутный водяной поток, шумно бурлящий между мокрых, оснеженных берегов.