Она не умела стрелять

После купания Антон, не обнаружив своего халата, завернулся в полотенце и сел за стол. Он ел жадно, пытаясь не давиться, откусывал крупные куски зачерствевшего хлеба. Зоечка наблюдала за ним с болезненным любопытством, смешанным с ужасом. Руками, сбитыми до кровавых мозолей, невероятно исхудавший, затравленный, он показался ей поднявшимся из могилы. Также молча Антон ушел в комнату и, чуть повозившись на диване, – Зоя услышала, как скрипят старые пружины, – затих. Она долго стояла и смотрела в окно, пока на улице не зажглись фонари, потом тихо вошла в комнату, куда из коридора падала яркая полоса света. Антон спал на животе, свесив длинную руку до пола, его густые русые волосы бесформенной копной закрыли лоб и подушку, из-под сползшего на пол одеяла торчал тощий зад, обтянутый серыми трикотажными трусами. Голые ноги выглядели нелепо – худые, какого-то бледного сизого оттенка, словно у мертвеца. Не в силах смотреть на эти ноги, Зоя подобрала с пола одеяло и бережно укрыла спящего. Он даже не пошевелился и, казалось, не дышал. Она присела возле его лица на корточки, прислушалась – дыхание было ровным и очень тихим, он спал, словно смертельно уставший человек.

Зоя вышла на кухню, включила настольную лампу, достала из холодильника кусок засохшего сыра, откупорила водку, налила себе в рюмку, выпила. В желудке стало горячо и больно, в душе по-прежнему было пусто и холодно. Зоя по привычке сложила руки на столе, опустила голову, стала рассматривать ножку рюмки – старой, граненой, оставшейся с советских времен. Потом выпила еще водки. Вопреки желанию помянуть Бегемота, о нем почему-то не думалось. Зато привиделось, что он сидит в углу кухни и, не отрываясь, смотрит на нее горящими янтарными глазами. Зоя не заметила, как выпила почти полбутылки – опьянения не было, только какое-то странное спокойствие, будто не осталось больше ни чувств, ни боли, ни музыки – ничего, что делало ее человеком, и вместо тела – оболочка, абсолютно нежизнеспособная, уродливая и бесформенная.