Она не умела стрелять

Это были невыносимые воспоминания, навязчивые и бередящие душу. Однажды Зоечка разозлилась, собрала его вещи в узел и закинула на антресоль, в самый дальний угол. Легче не стало. Показалось, будто воспоминания, наоборот, стали более осязаемые, будто Антон никуда не ушел, а просто сидел за компьютером в соседней комнате. Но, когда она туда входила, он по странной случайности становился невидимым.

У Зоечки началась настоящая депрессия. Она перестала интересоваться происходящим вокруг, приходила с работы, равнодушно пила чай с бутербродом, чтобы унять сосущую пустоту в желудке, а потом садилась за стол в кухне, клала голову на сложенные руки и невидящим взглядом смотрела на кружку, из которой пил кофе Антон. Она вспоминала, как он гладил ее, обнимал, прижимал к себе, называл ласковыми словами, дарил цветы, с воодушевлением рассказывал веселые истории, водил гулять в Гагаринский парк. Как они, обнявшись, бродили по вечернему городу и ели пирожные в кафе.

Потом на смену им приходили другие воспоминания – когда он часами молчал, не разговаривал с ней даже во время ужина или кричал, что она ничего не понимает. Горючие едкие слезы обиды начинали течь из глаз, выжигая из памяти то хорошее, что еще помнилось. Она долго и тихо плакала, пока сумерки не начинали растворять очертания предметов. Становилось страшно. Тогда она шла в комнату, включала телевизор и несколько часов сидела, бездумно глядя в экран. И снова плакала, думая о том, что из дурнушки все равно не получилась бы королева, все было напрасно. Да и за что ее любить? Антон обещал ее защищать, но ему быстро надело, и он сбежал, маленький слабый дурачок. Если бы действительно любил, остался бы с ней в это сложное время, или хотя бы не выказывал такое явное презрение, когда она пыталась ему объяснить свою точку зрения. Он будто напрочь разочаровался в ее умственных способностях, стал презирать, и это было обидно вдвойне. Он бросил ее, потому что она ему надоела.

Так просто…

Иногда Зоя оставалась после работы в музыкальном училище, брала на вахте ключ от малого концертного зала, где по-королевски возвышался настоящий немецкий рояль «C. Bechstein», садилась за инструмент, играла Рахманинова, Чайковского или Листа. Когда особенно хотелось поплакать, она открывала темперированный клавир, и тогда звучали прелюдии и фуги Баха, и капали на желтоватые клавиши соленые слезы. Музыка подхватывала ее, забирала с собой в давно забытый мир, где люди также страдали, любили и умирали от предательств. Рояль отзывался каждой клавишей, в унисон ему пела и рыдала ее истерзанная душа. Пока звучала музыка, ей казалось, что становилось легче – боль, пережитая вместе с великими композиторами, ее собственную боль делала меньше. Кто она по сравнению с ними, гениями и творцами? Никто. Ничего никогда не добивалась, обожала своего кота Бегемота, пряталась от людей. Вот, единственный раз позволила себе расслабиться и влюбилась в бестолкового веселого Антона, но не смогла его удержать. Размазня!