Обретение надежды
- Автор: Герчик Михаил Наумович
- Год: 1976
- Язык: русский
- Год: Мастацкая лiтаратура
- Жанр: Классическая проза 20 века
Электронная книга - «Обретение надежды». Краткое содержание книги:
Надежда… Это она даёт силы и больным и врачам бороться за торжество жизни.
Смеркалось. Генка за стеной угомонился со своим приемником, и стало тихо, только муха зудела на липучке под люстрой, зудела, зудела… Он снял со стены гитару, смахнул рукавом пыль. Осторожно тронул струны, подтянул, отпустил. Эх ты, жизнь моя забубенная, чему радуюсь, чему печалюсь?! Все сикось-накось, будто сам к этой липучке приклеенный, зудишь, зудишь, и никому до тебя никакого дела: живи, подыхай… Никому, ни одной душе на всем белом свете.
Слипшиеся волосы упали ему на лоб, лицо разгладилось, подобрело, глаза налились пьяными слезами. Он жалел себя, и Риту жалел, и эта жалость туманила ему голову сильнее, чем водка. Я ведь не толкал тебя под машину, я ведь хотел как лучше, обоим лучше, смешно отказываться от добра, когда оно само плывет тебе в руки. Но знай я, что ты такая дурища, я и рта, может, не открыл бы, пропади они пропадом, и твоя квартира, и машина. Ты была моим последним прибежищем, соломинкой, за которую хватается утопающий, я верил, что ты поможешь мне выбраться из помойной ямы, в которую я сам себя запихнул и в которой барахтаюсь вот уже сколько лет, задыхаясь от вони, — ты даже не представляешь, как тошно жить в помойной яме! — а ты сломалась… зачем? почему?.. Наверно, мне не надо было ни о чем с тобой говорить. Может, потом, позже, к вечеру, и не разыгрывать из себя белокрылого ангела, оскорбленного в своих лучших чувствах, а выложить все, как есть, чтобы ты не почувствовала себя сволочью: два сапога — пара. Теперь пиши, что Сухоруков убил больного, а черт его знает, как там еще получилось, Мельников небось тоже на тестя работает: своя рубашка… Может, все это специально подстроено, а я просто пешка в чужой игре, но Риту я убил… я! Люди, вяжите меня, я убил!..
Из пепельницы на стол переваливалась гора окурков, в комнате совсем стемнело, а он все сидел, тихонько перебирая струны, и пил, и пел, и плакал пьяными слезами, словно поминки по самому себе справлял, — чистому, доброму, несостоявшемуся…
2
Отец пропил ворота: приехал с каким-то мужиком, когда мать была на работе, а Рита и школе, цыкнул на младших так, что они с перепугу забились под кровать, снял ворота с петель, погрузил на телегу — и остался двор нараспашку, словно человек, которого раздели посреди улицы, на виду у прохожих. Вечером тот же, а может, и не тот мужик привез его, избитого, в подранной одежде, с расколотой деревяшкой, и сбросил возле хаты, будто куль муки: пьянка, как обычно, закончилась дракой.
Ворота были крепкие, тесовые, с отделанными полосками железа углами; даже пропитые отцом подушки мать жалела меньше: то был потайной срам, а этот — прилюдный. Душилась слезами, кляла, на чем свет стоит, Гитлера, который обезножил и сделал горьким пьяницей работящего, смирного человека, и самого его, и горькую свою долю, а затем кликнула Риту, перетащила в комнату на сенник, — апрель, земля стылая, оставь до утра — не поднимется.
Утром отец встал, кое-как дочиликал до крыльца, велел младшим принести кусок жести, молоток и гвоздей и принялся починять свою деревяшку, правую ногу свою. Видно, жгло его и вязало в узел тяжкое похмелье, потому что хмур был и лют, и все грозился найти вчерашнего мужика и проломить ему голову: обманул, гад, недоплатил, это ж надо…
Он сидел на крыльце, распухший, в черных и лиловых кровоподтеках, и вяло постукивал молотком; младшие играли в тряпичные куклы; Рита с матерью разложили костер и ощипывали кур. Минаевы готовились отмечать Ниночкин день рождения и попросили по-соседски помочь. За помощь были обещаны лапки, головки, потроха и перо — на новые подушки.
Ярко светило солнце. Тополя вдоль дороги стояли розовато-сиреневые, словно весна повязала каждому дереву пушистую шерстяную косынку. На крыше орали ошалевшие от тепла воробьи. Над костром поднимался сизый дымок, с треском и шипением выгорали куриные пеньки, нещадно воняя на всю округу.
И тут во двор, в пустой проем ворот забежала собака. Рыжая, лохматая дворняжка, с острой мордочкой и короткими, торчком, ушами.
Малыши испуганно завизжали. Собака остановилась и добродушно завиляла хвостом, словно хотела сказать, что она — хорошая собака и никого не собирается обижать; просто ее заворожил запах, который тянулся от костерка, — может, и ей перепадет, ну не лапка, так горлышко или косточка, люди ничего не понимают в еде и часто выбрасывают на помойку разные вкусные вещи. Тем более — так гостеприимно распахнут двор.