На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Звучала симфония, исполненная борьбы, потерь, упорного движения вперед. Это не было шествием праздничных колонн, и не равнина лежала под ногами идущих. С каждым шагом круче становился путь, гремели обвалы, низвергались потоки, грозили гулкие гибельные бездны. Но, несмотря ни на что, человек шел дальше, шел вперед — к той вершине, что возвышается над низменным и корыстным, лживым и злобным. Шел к той вершине, что делает человека — Человеком, существование — истинной Жизнью.

Бурмин не причислял себя к знатокам музыки. Однако тянулся к ней и, если представлялась возможность, старался не пропускать концерты. Музыку он воспринимал по-своему, как бы сверяя с нею собственные жизненные впечатления или, точнее сказать, накладывая эти впечатления на музыку. Если это удавалось и возникало подобное слияние, иногда не только душевное, но и зримое, Бурмин с особой раскрытостью доверялся музыке...

Что воскресила в нем симфония? Недавний подъем на сопки Хамар-Дабана, ярость ветра, простор Байкала, простор тайги, гулкие отзвуки монолита под ударами ветра... Все более властно симфония звала за собой, и Бурмин подчинился ей, подчинился ее суровой и неудержимой поступи.

Находилась в зале и Нина Бойкова, пришла с товарищами по театральному коллективу. Ольховой еще накануне, отменив текущую репетицию, строго наказал, чтобы все без исключения пришли на концерт: «Вы убедитесь, друзья, насколько наша нынешняя сибирская явь созвучна музыке Бетховена!» Нине сперва не хотелось идти, ей казалось, что ей будет трудно поддаться музыке. Ольховой как будто догадался об этом: «Обязательно приходите, Нина!» — наказал он строго.

Она пришла и вдруг услыхала музыку — не инструменты, не оркестр — именно музыку. И тогда ей подумалось — это ли не чудо! Полтора века прошло с тех пор, как жил Бетховен, а теперь пришел в далекий Новинск и обращается к ней — к простой работнице. Находился в зале и Павел Корольков. Перед началом концерта он увидел Нину в фойе и подошел к ней. Поговорили, но осторожно, опасаясь причинить друг другу боль. О Василии Нестеренко ни слова.

Корольков пришел со своим помощником. «Неохота мне, Павел Игнатьевич! — упирался сперва Костя Ярчук. — К занятиям готовиться надо. Медведь к тому же на ухо наступил. Какая тут музыка!» Но Корольков был неумолим: «Считай, что и это входит в твой техминимум!» Поначалу Ярчук невнимательно слушал, больше думал о брате Володе, которого навестил утром. За день до того из роддома вернулась Марина. Мальчик родился здоровеньким, и в честь Королькова решено было назвать его Павлом... Далеко не сразу почувствовал Константин Ярчук, что и к нему обращена музыка.