На краю одиночества [litres]

– А проверив…

Анна сглотнула.

Выходит, что и она, и ее несчастный брат, о судьбе которого Анне ничего не известно, могли бы умереть во младенчестве? Их судьба была умереть во младенчестве.

– Именно. – Его императорское величество отхлебнул чаю и зажмурился. – Моя матушка прошла войну. Она видела многое из того, что меняет человека. А потому переменилась сама. Порой она и меня пугала своими рассуждениями. Говоря же о поступках… В ее духе было избавиться от человека, если матушка решала, что человек этот способен доставить чересчур уж много проблем. Причем избавиться тихо, без суда и скандала. И не скажу, что она была так уж не права. Ты должна понимать, девочка, что власть – это вещь глубоко эфемерная. Что и трон, и регалии – это лишь символы, не более того. И что вокруг матушки было изрядно тех, кто полагал, что вполне способен управиться с этими символами сам. И да, ей приходилось играть. Лгать. Обещать. Кто-то надеялся, что матушка выйдет замуж за правильного человека. И это означало бы, что из наследника престола я превратился бы в помеху. Кто-то полагал, что ей стоит отойти в сторону, предоставив право управления совету. И опеку над наследником, само собой. Кто-то надеялся женить меня, кто-то желал стать фаворитом, и ей приходилось разбираться со всеми этими людьми, их жадностью, требовательностью и верой, что императрица – лишь еще один символ. Правда, несколько неудобный.

Его императорское величество снял маску.

И на маску она не походила, так, широкая полоса ткани, разрисованная рунами. Анна разглядывала их, чтобы не смотреть на того, кого ей следовало бы назвать отцом, но язык не поворачивался. Она, признаться, до сих пор не поверила.

И не желала верить.

Похожую маску изъяли у Холмогоровой. Дом обыскивали, а весьма вежливый, предупредительный даже следователь расспрашивал Анну. И маску показывал. И объяснял, что она вполне способна изменить не только лицо, но и фигуру целиком.

Была женщина, стал мужчина.

Такой вот карнавал.

– Ей приходилось стравливать между собой людей. Врать. Переступать через клятвы. Проклинать. Убивать… порой чьими-то руками, но иногда и самой.

Вчера вечером Анна разглядывала себя в зеркале, пытаясь увидеть в себе хоть какие-то черты сходства с этими вот людьми. И не находила. Она по-прежнему была ужасающе тоща. И синеватые полукружья ребер проступали под тонкой кожей.

Она была нелепа. Длиннонога, длиннорука. С детской какою-то, будто лишь начавшей оформляться грудью, с плоским задом и чрезмерно вытянутой некрасивой шеей.

– Она оберегала меня от всего этого… по-своему. – Его императорское величество отставил полупустую чашку, а к тостам не притронулся. – И да, весьма в ее духе было бы вовсе избавиться от проблемы, которую, несомненно, представляли вы с братом. Но матушка отчего-то словно забыла о вас. Полагаю, она имела некоторую беседу с князем Ильичевским, а тот сумел убедить ее, и подозреваю, не только лестью. Лесть и обещания ее не тронули бы, а вот угроза смертельного проклятия от последнего в роду некроманта – это весьма серьезно. Подобное проклятие, когда маг сам приносит себя в жертву, воплощая свою боль в пожелание, не остановит ни одна защита. И матушка отступила.