Письма с Первой мировой (1914–1917)
- Автор: Краузе Фридрих Оскарович, Краузе Оскар Фридрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-0168-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Письма с Первой мировой (1914–1917)». Краткое содержание книги:
Как хорошо, что ты заинтересовалась дизентерией! Я боялся, что на почве неудовлетворенности работой у тебя могут повториться приступы тоски.
Будь умницей, моя хорошая Шурочка!
Хочу спать, устал. Прощай, моя милая, спи хорошо.
Твой Ежа.
Р. В. всё еще нет?!
47.
Р[адзихов], 29-го июля 1915 г.
Тридцати писем я сегодня не получил, Шурочка, но все-таки целых два, от 20-го и 22-го, оба за номером 35! Получил также и наконец два номера Р. В., ставлю только недоуменный вопрос: почему только два? А за вторую половину июня?.. За июль?.. Посылки всё еще нет, только что справлялся.
Браво, браво, Шурочка, как быстро ты у меня прогрессируешь в последнее время! Даже от Ел. Адр. получаешь розы! И находишь ее хорошим и даже любопытным человеком! Как ты меня радуешь, Шурочка, и как я рад за тебя! Положительно, твои письма нельзя узнать, особенно если их сравнить с твоими же год тому назад… Да ведь ты и сама выдаешь себе аттестат «зрелой» женщины! Что ж, пора! Шурочка, милая моя, хорошая, будь теперь всегда зрелой!
Ты у меня такая хорошая и умная, недостает только немножко равновесия, но ведь это проходит. Ты всё больше и больше веришь в нашу будущность, и это дает тебе всё больше и больше внутренней стойкости, уверенности. А благодаря этому, чувствуя крепкий фундамент под собой, ты опять находишь интерес в людях и событиях. Шурочка, не теряй этого фундамента. Он прочен как бетон. Не сравнивай его никогда с ивангородскими кирпичными укреплениями… Твоя бодрость, твоя жизнерадостность окрыляет и меня!
Шурочка, все невзгоды временны, ты этого никогда не должна забывать. Впереди же счастье, совместная, а следовательно, и светлая жизнь, совместная работа, совместные думы и отдых, Ириночка и Борис!.. Я твердо верю, что не так уж долго нам придется ждать всего этого… В залог сказанного крепко, крепко обнимаю и целую свою милую жену, свою милую, милую Шурочку.
Вот как разошелся! А ведь пишу искренно, впрочем, это само собой разумеется.
Ты меня как-то спрашивала, пишут ли мне товарищи из 253-го [госпиталя]. Нет, Шурочка, ничего не пишут… Вот как долговременна дружба! Из Киева перед отъездом я послал Рафаилу [Левитскому] деньги, заказное письмо и фотографии, из Радзивилова писал открытку, из Брод письмо… Ответа никакого! Думаю на днях сделать еще одну попытку, последнюю… Напишу и в Волочиск, отвечу сестре Марье Николаевне [Волоцкой].
В нашем местечке холеры всё меньше, случаи становятся единичными. Питательный отряд работает вовсю. В деревнях, где мы теперь (т. е. я), всех заболевших тотчас же изолируем, тоже единичные случаи. Там, где изоляция не производилась, там уже трудно вывести заразу. Завтра раненько утром я на своей Росинанте опять двигаюсь в путь, заезду в «дамский» отряд (где женщина-врач!) и еще дальше, верст за 25 с лишним. Завтра вернусь усталый…
Ну, прощай, моя хорошая.
Ежка.
48.
Р[адзихов], 30-го июля 1915 г.
Как и следовало ожидать, я вернулся из своей поездки поздно и утомленный. Ведь обратно я сделал 30 верст без передышки, не слезая с лошади! С моим-то миокардитом!
Сейчас лягу спать, а потому только сообщаю, что писем от тебя сегодня нет, зато я получил длинное письмо от матери от 22-го числа (!) и из Риги же посылочку, а от тебя посылки всё еще нет… <…>
Впрочем, сегодня узнаю из газеты, что «Проводник» переезжает в Москву[266]. Мать по этому случаю только пишет, что Вилли упаковывает всё свое отделение, но что они еще не знают, куда поедут. <…>
Сейчас хочется спать, устал.
Целую крепко свою умницу.
49.
Р[адзихов], 31-го июля 1915 г.
Милая Шурочка, ты ведь меня простишь, что и сегодня я тебе напишу только несколько строк. Дело в том, что я опять поздно вернулся из одной деревни, где мы производили дезинфекцию и т. д., порядком устал. Однако надо было же написать матери, ответить на вчерашнее ее письмо, может быть, и дойдет. Я только что кончил ей писать. Очень хочется спать. Вообще-то я всегда был любителем этого времяпровождения, а теперь в особенности. Так и тянет…
Получил от тебя сегодня два письма от 23 и 24, 36-е и 37-е (на этот раз всё правильно!). Пишешь ты о серых тучах, и серые тучи у тебя на душе…[267] Но ведь это к завтрему пройдет, ведь Шурочка у меня уже не так легко поддается всяким настроениям, ведь она теперь «зрелая» женщина, а не молоденькая девица, колеблемая всяким ветерком в любую сторону. Шурочка, я верю, что через день всё это пройдет, не может, не должно быть иначе.
Выходка Ел. Ник. по отношению к Вильяму возмутительна![268] Что еще можно сказать по этому поводу! Ох, это ожесточение сердец и помрачение умов! Не скоро еще оно пройдет и после войны! Но, Шурочка, поверь: меня этим не оскорбишь, меня это не заденет, если даже и мне придется сталкиваться с подобными случаями… Позор ложится только на головы тех, кто произносит такие суждения и осуждения!.. Я, правда, многому научился в последнее время и во многом разочаровался, но всё это не делает меня ни нетерпимым, ни ожесточенным. Будем стараться отличать временное от основного…
266
Вилли работал инженером-химиком на крупном заводе резиновых изделий «Проводник», объединенным картельным соглашением с петроградским предприятием того же профиля «Треугольник». «Проводник» был переведен из Риги в Москву и в подмосковные города. Несколько позже Вилли переехал с ним в Богородск.
267
Запаса жизненной энергии и бодрости духа, почерпнутого Ал. Ив. в Киеве, хватило ненадолго. Она много работала, сильно уставала, то и дело впадала в тоску. Всё же «серые тучи» нагоняла на нее не работа, а разлука с любимым. В письме от 1 августа Ал. Ив. так объясняла свое душевное состояние: «Несколько раз я писала тебе унылые письма. Но разве это так чудно? Ведь такой экспансивный человек как я не может находиться долго в равновесии. Сегодня я живу, а завтра что будет, я не знаю. И разве моя тоска создается недоверием к нашим отношениям и нашему будущему? Совсем нет. Оттого что это будущее так заманчиво и светло, настоящее становится невыносимым, мрачным». Настроение Ал. Ив. быстро менялось. Уже через день она писала: «Работы сейчас много, и работаю с удовольствием. Уныние, хотя и нападает, но редко. Преобладает интерес к жизни и бодрость. Физически чувствую себя хорошо, даже редко болит голова» (3 августа). Перепады в ее настроении не остались незамеченными коллегами. Н. Н. Алексеев говорил, что «она как апрель: сегодня – ясное солнышко, а завтра – пасмурный день». «Характеристика верная, ничего не могу возразить против нее», – соглашалась Ал. Ив. (4 августа).
268
24 июля Ал. Ив. писала: «Сегодня страшно расстроилась в отделении. На этот раз разогорчила в сомнительной терапии Ел. Ник. (из младшего медперсонала больницы. – Сост.). Зашел разговор о сегодняшней злобе дня. Она со злобой заметила, что всё это оттого, что много людей, которые продают Россию. Затем с неменьшей злобой заявила: “Как рад этому будет И. И. [Вильям], ведь в нем тоже германская кровь, недаром он над всеми издевается”. Я побледнела даже от такой гнусности, затем, опомнившись, закричала, что она не смеет оскорблять человека, “который заслуживает только уважения, и которому вряд ли найдется равный по деликатности и мягкости, ведь он такой же русский подданный, как и Вы!” Она замолчала, но надулась и целый день не разговаривала. На обходе же с Ник. Ник. даже не поздоровалась. Нет, ты подумай, Ежа, какая гадость! Человек работает с Ник. Ник. давно, никогда не видел ничего плохого и вдруг может так оскорблять. Тяжело, ужасно тяжело».