Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

Стучит брашпильная машинка; звено за звеном влезает в клюз якорный канат; вот показался густо облепленный жирным илом якорь, омываемый сильной струей из шланга паровой помпы. Ручки машинного телеграфа уже положены на «малый вперед». Стала отходить назад кампанилья собора Св. Марка. На голубом фоне безоблачного неба четко рисуются белыми, серыми и пегими точками кем-то вспугнутые голуби. Вот проплывает мимо намозоливший хивинцам глаза Дворец дожей; вот уже и мост Вздохов скрывается за зданием какого-то отеля…

Пока «Хивинец» идет малым ходом, рядом с ним плывет гондола, под тентом которой видна лысая голова милейшего русского консула Грановского; рядом с ним две русских молодых дамы, случайные венецианские знакомые хивинских офицеров, затмившие на пляже Лидо своими ножками триестинских пупочек. Они машут кружевными платочками; офицеры, не отрываясь от биноклей, смотрят с борта на их грустные личики. Вот командир, махнув на прощанье фуражкой, кладет ручки телеграфа на «полный вперед», и гондола начинает отставать…

Прощай, Венеция!

Итальянский берег Адриатики далеко не так живописен, как далматинский. Он и не так безопасен в навигационном отношении, и «Хивинец» держится от него на почтительном расстоянии.

Офицеры насыщены впечатлениями уже совершенного плавания, и предстоящий заход в Анкону, с перспективой «смотаться в Рим», уже не кажется таким соблазнительным, как это было на Крите, когда обсуждался маршрут плавания. Падению настроения способствует не только обилие уже полученных впечатлений, но и сильное опустошение в кошельках путешественников. После Венеции в записной книжке ревизора, где он отмечал долги ему офицеров, не фигурировали только фамилия скромного и бережливого доктора, да только что прибывшего из России старшего офицера. А в шкатулке, запирающейся с мелодическим звоном, в которой хранились экономические суммы корабля, золотые луидоры скрывались под ворохом расписок, как желуди под дубом – под толстым слоем опавших листьев в глухую осень. Морского, берегового, столовых и прочих видов денежного довольствия в таком полном соблазнов плавании не хватало даже командиру, и участь быть отмеченным в ревизорской книжечке не миновала и его. Что же касается самого ревизора, то он еще в Триесте, сидя с голой обожженной спиной, аккуратно вписал в роковую книжечку свою собственную фамилию.

Но древний Рим был все же слишком большим соблазном, и когда «Хивинец» пришел в Анкону, ревизор, ворча и ругаясь, вновь щелкнул мелодичным замком роковой шкатулки и отпустил новые авансы, не забыв при этом и самого себя.

Это интересное плаванье изобиловало соблазнами не только для господ офицеров, но и для команды, и, строго придерживаясь принципа равноправия в таком, непредусмотренном морским уставом деле, как загибание у ревизора, он снабжал авансами и младшую братию корабля, носящую фуражки и с козырьками и без козырьков, но с ленточками, на которых блестело золотом слово «Хивинец». Размер загибов был, конечно, в строго пропорциональном соответствии с получаемым содержанием, и скромная жизнь для уплаты долгов во время грядущей стоянки на Крите предстояла, на более или менее длительный период, одинаково для всех чинов этого корабля Его Величества.