Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

После подъема флага, когда начались уже перебои и вылезающие наружу винты сотрясали в быстром вращении весь корпус корабля, командир зашел в штурманскую рубку и, подойдя к висевшему на стене барометру-анероиду, стукнул по нему костяшкой среднего пальца. Стрелка дернулась и чуть передвинулась еще ближе к слову «шторм» – она и так была уже недалеко от него. Тут же в рубке находился и штурман Лютер, что-то колдовавший, склонившись над картой.

– Мне барометр сегодня определенно не нравится, Виктор Васильевич, – сказал командир простуженным голосом своему штурману.

– Он мне перестал нравиться уже со вчерашнего дня, Александр Александрович, – ответил штурман, не поднимая головы и продолжая что-то метить циркулем на карте.

– По-видимому, готовится серьезная завируха.

– Да уж, мордотык будет форменный; зыбина-то идет от норд-веста. И ветра еще нет, а вот она уже какая!

Точно в подтверждение этих слов, лодку сильно положило на правый борт, затем палуба под ногами беседовавших, сделав какое-то круговое движение, наклонилась на нос, и корпус корабля затрясся от перебоев винтов. Было слышно, как в камбузе, под мостиком, что-то сорвалось и покатилось, громыхая, по палубе.

Командир подошел к штурману и вместе с ним наклонился над картой.

– Где наше место? – спросил он.

Штурман поставил точку на тонкой прямой линии, изображающей на карте курс корабля.

– Это – Лейшиос? – ткнул пальцем командир в карту, в береговую черту, против показанного ему места лодки.

– Лейшиос.

– А ну-ка смерьте, сколько до него миль?

Штурман раздвинул ножки циркуля и, положив линейку, стал отмеривать вдоль ее края.

– Пятнадцать.

– Ворочайте на Лейшиос; там переждем шторм. Тише едешь, – дальше будешь, – сказал командир и, открыв дверь, вышел из рубки на мостик. Следом за ним через некоторое время вышел и штурман и, держа в руке свою «колдовку» с записанным в ней новым курсом, полез на площадку главного компаса. Там его обдал первый свежий порыв ветра, чуть не сорвав с него фуражку. Он опустил подбородочный ремень и, нахлобучив фуражку по самые уши, нагнулся над компасом.

– Право! – крикнул он сверху рулевому.

– Есть, право, – ответил под ним, с мостика, голос.

Застучала рулевая машинка, но нос канонерки не сразу покатился вправо, точно не желая сворачивать с налаженного еще с вечера накануне курса. Но вот с последним стуком рулевой машинки картушка компаса, на которую смотрел штурман, тронулась влево, сначала медленно и как бы нехотя, а затем все быстрее и быстрее.

– Отводи! – закричал штурман, смотря в компасный визир и видя, как мимо черты диаметральной плоскости мелькали градусы картушки.

– Есть, отводи.

– Так держать!

– Есть, так держать. Сто пятнадцать! – ответил рулевой, сообщая показание путевого компаса.

Вынув часы, штурман заметил время и что-то записал в свою «колдовку», после чего, приложив к глазам висевший у него на шее, на ремешке, цейссовский бинокль, стал смотреть вперед.

Впереди, на расстоянии каких-нибудь трех миль, свинцовое небо уже сливалось с такого же цвета морем. Ветер все свежел, и на зыби появились там и сям пнистые гребешки. Штурман спустился на ходовой мостик.