От французской революции конца XVIII века до Первой Мировой Войны

Александр I, вернувшись домой, обнаружил, что остался последним рыцарем османского легитимизма, вся мыслящая Россия сочувствовала грекам. Ее дипломатия без устали сочиняла меморандумы, стараясь и легитимистскую невинность соблюсти, и капитал в виде уступок восставшим приобрести. Самый известный из этих материалов — «Мемуар об умиротворении Греции» (январь 1824 г.) предусматривал образование на ее континентальной территории трех княжеств, пользующихся внутренним самоуправлением. Константинопольский патриарх должен был представлять их интересы в Стамбуле, а султан — получать ежегодную дань. Турки отвергли демарш с порога, расценив его как недопустимое вторжение в отношении между сувереном и его взбунтовавшимися подданными; греки, еще в упоении от успехов и не сознавая, что фортуна повернулась к ним спиной, выступили с протестом, великие державы остались холодны.

В последний год царствования Александр I провел среди влиятельных послов своего рода опрос: что делать? Ответ звучал единодушно: воевать. Брать на себя многотрудную задачу дипломатической подготовки к войне пришлось уже Николаю I.

Формально на коронационные торжества, а фактически с целью разведать умонастроение нового императора весной 1826 г. в Петербург прибыл герцог А. Веллингтон. Николай в беседах с ним не скрывал, что не потерпит попрания российских интересов, торговых и политических, и не позволит раздавить Грецию. Его собеседник попытался уладить дело компромиссом, избегая войны и с наименьшим ущербом для целостности Османской империи. Итогом переговоров явилось подписание англо-русского протокола от 23 марта / 4 апреля 1826 г.: стороны брали на себя посредничество в греко-турецком конфликте на основе предоставления Греции полной самостоятельности во внутренних делах; османская собственность на освобожденной территории подлежала выкупу, а турки — выселению. Зависимость от Порты сводилась к выплате дани. Ключевым пунктом протокола был третий, предусматривавший, что в случае неудачи посредничества стороны будут считать перечисленные условия основой примирения, «имеющего совершиться при их участии, общем или единоличном, между Пор-тою и греками». Упоминание о возможности единоличных действий давало российской стороне (при его широком толковании) право на объявление войны. Открыто, во время сердечных бесед между монархом и фельдмаршалом, сей сюжет не затрагивался. Но царь, как бы между прочим, упомянул, что не желает присоединять к своим обширным владениям ни одной балканской деревни. Веллингтон заметил, что было бы целесообразно столь похвальную умеренность зафиксировать на бумаге, придав ей форму международного обязательства, что и было сделано: в самом протоколе и (с присоединившейся к двум странам Францией) в конвенции от 24 июня / 6 июля 1827 г., и в так называемом «протоколе о бескорыстии» (30 ноября /12 декабря того же года).