Мусор

– Он не должен был тебя защищать, как и все мы, – процедил сквозь зубы Саша. – Ты должна была защищать нас, если родила, не наоборот.

– Что? – мама села на диванчик так быстро, как будто неведомая сила толкнула её туда.

– Ты не могла уйти от алкоголика, который держал всю семью в страхе. Ты рожала и рожала от него детей. Ты не оградила нас даже от отвращения, которое он в нас вызывал!

Мама держала руку на сердце и как будто хотела заплакать, но не могла, поэтому говорила высоким, жалобным голоском без слёз.

– Ты что несёшь такое? Я вас любила! Я вам столько всего отдала!

– Что ты нам отдала, мама? Ты даже на родительское собрание к дочери сходить не можешь! – он не мог сидеть на стуле, встал и принялся ходить, подгоняя свои стремительно летевшие мысли, по небольшому кусочку кухни между телевизором и швейной машинкой. – Ты ни разу не прочла ничего, что я написал, мама! Ты не собиралась думать о моём будущем, пока о нём не задумалась Татьяна Леонидовна, но даже тогда предпочитала не вникать. Ты не хочешь знать, что мучает Ангелину, тебе проще ставить на ней крест. Что такое твоя забота? Звонить и задавать вопросы, ответы на которые тут же забываешь? Или душить – всех душить чувством вины, чувством долга по отношению к тебе, сознанием своего несовершенства?

Она больше не причитала: она смотрела на него с ужасом, будто не узнавала, положив ладони на свои мясистые щёки. Сашины глаза щипало так, как будто в них попало мыло, а горло сомкнулось изнутри, и он долго не мог выговорить последних слов, которые требовалось сказать.

– Дима нормальный, потому что он тебе удобен. Как игрушка, которая всегда с тобой. Искалеченный, мёртвый пустоцвет. А в нас с Ангелиной ты чувствуешь жизнь, которую тебе не удалось забрать. И за это ты нас ненавидишь, мама! – и он выбежал из кухни.

Мать почти выла позади: «Что ты такое несёшь? Что ты несёшь, паршивец! Я столько вам отдала!».

В темноте проходной комнаты сидела Ангелина: в белой футболке и сама такая же бледная, она словно светилась вместо лампы. Саша не хотел говорить с ней и быстро прошёл мимо, но она успела схватить его за локоть и громко прошептала: «Я о тебе говорила с одним адвокатом. Он подавал иски против завода. Он готов тебя завтра принять!».

Провалился бы этот завод! Чёрт с ним и со всем этим городом! Не надо было сюда ехать! Всем причинил боль, сам почти заболел! Может, и правда он человек такой тёмный, не в них дело?

В комнате опять работал телевизор, и Дима лежал с телефоном на своём месте, вытянув вперёд ногу – носок на большом пальце протёрся до почти прозрачной сеточки, вот-вот будет дырка. Он наверняка всё слышал, но даже не пошевелился, когда брат вошёл, не то чтобы что-то сказать. Можно было бы уйти сейчас из дома, но ведь вернуться пришлось бы. Собирать вещи, уезжать казалось унизительным и детским. Он сказал то, что должен был. И уж не проще, чем ей услышать, было внезапно, за секунду до того, как выговорить, осознать всё это со всей ужасающей ясностью. Он бросился на своё кресло и отвернулся к стене, прямо к белёной газовой трубе. Уже совсем стемнело, и лишь отблески от телевизора иногда вспыхивали на стене. Перед глазами стояло исполненное ужаса мамино лицо – и самое страшное, что оно вызывало не жалость, а мстительное торжество.