Мусор

– Игорь Павлович, но не все дети смогут уехать, – он говорил теперь без упрёка, запугивания или желания разжечь справедливое негодование. Тюрин просто констатировал факты, как бы фиксируя для себя степень общей безнадёжности, искупая свои грехи: мол, он сделал тут всё, что возможно.

Адвокат сдержанно кивнул.

– Я понимаю. Но я ничего изменить не могу. Перерабатывающему комплексу в Боголюбове быть, – повторил он уже однажды сказанное с бесцветным достоинством.

– А вы сможете мне показать те бумаги, которые вам направили?

Игорь Павлович ненадолго задумался, а после полез куда-то в стол, продолжая говорить при этом немного сдавленно.

– Да, это я могу. Но при одном условии. Если вы будете упоминать это в статье, не сообщайте, откуда у вас эти сведения. И разговор со мной, если и публиковать, то только анонимно. Ангелина обещала мне это, – и он протянул ему небольшую стопку бумаг.

– Хорошо, я могу просто указать, что местный адвокат получил результаты проверок и очень быстро отказался в дальнейшем заниматься этим делом.

Юрист согласно кивнул, кажется, не поняв сарказма.

Саша пролистал переданные ему документы. Всё то же самое ему уже переслали от Бориса Борисовича. Наблюдая, как он перебирает бумаги, Игорь Павлович решил дополнить.

– Я верю вам. Вы дороги вашей сестре, но и я для неё не последний человек. Хотя бы поэтому вам лучше позаботиться о моей безопасности.

Тюрин ещё раз заверил, что его имя в статье упомянуто не будет. И, уже почти покинув это душное помещение, не смог отказать себе в удовольствии, чтобы не заметить:

– И всё же я не понимаю, как вы можете быть связаны с моей сестрой! Дело не в вашей профессии, статусе или возрасте. Дело в том, что вы у любого подростка можете вызывать только презрение.

Пока затворялась дверь, он услышал всё тот же непроницаемый голос: «У нас общие знакомые, знаете ли». Как же неприятно говорить колкости тому, кто их совершенно не понимает.

Идя домой, Тюрин злился. Зачем он ходил к этому бесполезному человеку? Что дала ему эта встреча? Но после подумал, как трогательно было это участие Ангелины в его работе (бог знает, как трудно было обратиться ей к этому надменному существу, примерно втрое её старше), как много это значило, и ему снова стало тепло и легко. Правда, тут же перед глазами возникли и Женя, снисходительно усмехавшаяся его словам, и спина Щербакова, стоявшего у окна и смотревшего на купола, и мать, прижавшая ладони к раскрасневшимся щекам в каком-то исступлении… Они так и преследовали его со вчерашнего дня, и заставить прогнать один волнительный образ можно было, лишь вызвав на его место другой, оказывавшийся ещё более нервным. Он торопился, помня, что незадолго до того звонил Женин муж, и они договорились о доставке стола примерно через час. Время подходило к концу, и, свернув к себе в низину, Тюрин почти бежал.

Дома уже все собрались. Ангелина, делавшая уроки в большой комнате с одной только настольной лампой в виде источника света и под крик невыключенного телевизора, посмотрела на него так взволнованно, ища ответа, помогла ли ему её затея. Саша просто улыбнулся ей, думая о том, как скоро обрадует, привезя удобный стол – да и не в столе дело; просто старший брат покупает что-то большое и нужное обделённой вниманием сестре, с которой никогда особенно не был близок, а зря. Мама по-прежнему лежала на диване, раскинув свои большие, синеватые ноги, она тихонечко посвистывала, даже не постанывала, тяжело дыша, и на лбу её лежал сероватый кусок смоченной марли. Сашино кресло было заправлено, и в нём сидела нахмуренная Клава. Она ничего не говорила, но это, видно, давалось ей с трудом.