Мусор

Наконец, он перешёл к Тане. К тому, как убеждал себя, что нашёл любовь, а на деле был лишь подопытным у очень закомплексованной и деловитой девахи, которой нравилось язвить по его поводу, прятать его в кокон зависимости от её мнения и не давать никакой свободы, ни в мыслях, ни в действиях, ни в устремлениях. Говорил о том, что оба они, вероятно, вдруг испугались одиночества, и оставались вместе так долго, вопреки очевидным несхожестям, лишь бы не смотреть в лицо своим порокам, разбираясь с чужими.

Пёс от спасателей снова прибежал к ним и поднял лапу ровно над тем же местом, где уже проделывал это минут сорок назад. Он дружелюбно обнюхал руки Юрца и, задорно гавкнув, стремительно убежал обратно.

Тюрин говорил о маме. О том, как она прожила всю жизнь с пьющим отцом, как была с ним несчастна и всегда жаловалась на него, но притом смеялась его шуткам и была невероятно весела в те дни, когда тот оставался трезвым. Как она радовалась, если он болтал с ней, спокойно и буднично, твёрдым голосом. Как ей нравилось притворяться, будто отец очень интересуется делами своих детей. И как она никогда бы не поняла, что портила жизнь им с братом, продолжая жить с таким человеком рядом, уверенная, что сохраняет семью ради них. Получается, вся её судьба была забита ложью, которую она сама же с удовольствием плодила, от чего и старела, толстела, становилась всё несчастнее и больнее. Рассказывал, как ему стыдно, что он не приезжает, но не может оставаться здесь дольше нескольких дней – чувствует, что все они смотрят на него, как на чужого, он не понимает их и стыдиться всего, что они говорят, а они замечают это и пытаются выдавить его вон, хотя после мама звонит ему и плачет, как сильно скучает. И как, чёрт возьми, бесит её манера обижаться неделями на надуманную ерунду!

Юрец уже дремал, прислонившись к чугунному столбу зонтика. Саша сидел, продолжая курить, думая о Жене, о том, как она защищала жителей этого города и, может быть, была права. Но он никак не мог увидеть в них светлое, сколько ни старался: сирень возле этих мёртвых зданий больше не цвела. «Всё-таки отличная метафора – заброшенный дом, окружённый цветами. Почему так и не описал? Ты ведь так давно собираешься, но никак не можешь найти тему!». Многие люди говорили Тюрину, что ему пора начинать книгу, а он про себя чертыхался, понимая, как это непросто сделать. «Вот и тема. Кто станет это читать? Как Набоков описал в «Даре» всю русскую эмиграцию, я мог бы описать всю русскую провинцию. Только вот я её совсем не чувствую, да и она меня отвергает. И кто всё-таки будет это читать? Никому не нужно!».