«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания
- Автор: Левис Мария Михайловна
- Год: 2016
- Язык: русский
- Год: Кабинетный ученый
- ISBN: 978-5-7525-3068-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания». Краткое содержание книги:
Написанные без затей, как пишутся все личные дневники и письма, адресованные прежде всего близким, эти воспоминания полны удивительной энергией жизнелюбивой натуры рассказчицы, не просто принимавшей все, что ни пошлет ей век, но словно бы выступавшей этому всему навстречу.
Возвратившись из этой поездки, входя в свою комнату, я увидела Веру Михайловну, с удивлением глядевшую на меня. Мы поцеловались, и она стала меня спрашивать, что тут происходит.
— Я приезжаю, Манечка, а мне говорят, что вы куда-то уехали. Меня ввели в вашу комнату, и первое, что меня потрясло, — это большая кукла, лежавшая на постели, а на полу тазик с замоченными грязными детскими носочками. Я решила, что вы, простите меня, помешались!
Я уверила ее, что я в полном разуме, и рассказала обо всех постигших меня неприятностях. Мы посмеялись над всеми моими огорчениями. Решили, что места нам всем троим вполне хватит на этой огромной двуспальной кровати. Мади же девочка спокойная, послушная, напуганная всем происходящим, и даже сама стирает свои носочки.
Да к тому же через день появился вызванный мной брат мадам Ф. Он прожил несколько дней в комнате своей сестры, забрав к себе Мади. Когда выяснилось, что смерть его сестре не угрожает, он забрал маленькую Мади с собой в Швейцарию, забрал вещи сестры, тщательно проверив и пересчитав все деньги, оставленные мне его сестрой. Не сказав даже спасибо, он уехал.
У меня остался неприятный осадок после его отъезда, но зато мы спокойно провели с Верой несколько дней вдвоем. Нужно отдать справедливость мадам Ф. Поправившись, она написала мне благодарственное письмо и, встретив меня позднее в Ленинграде, тоже горячо благодарила.
Шестнадцатого июня торжественно отпраздновали день моего рождения. Русская дама, та самая, которой нравились мои стихи, пригласила нас всех к себе. Она снимала частным образом что-то вроде отдельной квартирки, поэтому у нее было похоже на домашний уют. Она даже испекла что-то, напоминающее именинный крендель. Мои Verehrer’ы принесли вино и конфеты. Перед тем как сесть за стол, она отозвала меня в сторону и тихо спросила:
— Вам исполнилось меньше или больше двадцати пяти?
— Конечно, больше! — отвечала я.
— Ну, в таком случае при произнесении тоста я не буду уточнять вашего возраста.
— Как хотите, — равнодушно сказала я.
Иногда мы вдруг замечали, что бесследно исчезал кто-нибудь из наших соседей по пансиону. Мы справлялись у хозяйки пансиона о судьбе исчезнувшего. Обычно следовал ответ: «Его вчера увезли в соседний городок Ш.». Мы печально переглядывались. Значит, увезли умирать. Умирать в санатории, да и во всех наших пансионах, обслуживавших санаторий, не полагалось. Это производило слишком сильное впечатление на больных. Иногда обреченного больного не успевали вывезти вовремя, и он умирал наверху, в здании санатория или в одном из пансионов. Тогда хоронили его на местном кладбище. И все, кто мог ходить, шли за гробом с большими букетами цветов и оплакивали умершего как близкого человека. Каждый из них думал, что и ему, быть может, уготована такая же участь в недалеком будущем, но в каждом теплилась все же надежда, что с ним-то этого не может произойти.
В один прекрасный день у нас в столовой появилось новое лицо — брат хозяйки пансиона, еще сравнительно молодой человек, лет тридцати. Он оказался мюнхенским художником и назывался Эуген Виннаи (Eugen Vinnai). Ходил в коротких кожаных штанах (нынче такие называются шорты), в такой же куртке и толстых башмаках на гвоздях, в каких путешествуют по горным дорогам. Вид имел спортивный. Был сероглаз, с довольно правильными чертами лица и насмешливым выражением рта. К тому же недурно играл на пианино, стоявшем в гостиной пансиона.
Мы познакомились. Роясь в нотах, лежавших на крышке пианино, он вытащил несколько русских и цыганских романсов, оставленных кем-то из прежних русских постояльцев, — довольно пошловатых и модных еще в дореволюционной России.
Он обратился ко мне:
— Фрёйлейн Мария, не поете ли вы? Я бы вам аккомпанировал.
Я сказала, что голос у меня довольно паршивый, что я немного училась петь, но не решаюсь петь на людях, да уж и давно забросила это дело.
— Попробуем все же, — попросил он.
Мы попробовали. После пропетой мною вполголоса какой-то пошлятины он откровенно высказался:
— Голос у вас есть, несомненно! Но он еще плохо поставлен, мало настоящей школы. Однако будем понемногу музицировать.
С этого началась наша не то дружба, не то не знаю что. Все-таки с ним было интереснее, чем с моими мало интеллектуальными Verehrer’ами. К тому же он по утрам ходил рисовать красивые пейзажи (карандашные наброски). Кое-что дарил мне. Впрочем, такие же дарил и хорошенькой горничной (за какие услуги, одному аллаху известно). Мы гуляли и говорили о живописи, спорили. Он очень приглашал меня приехать в Мюнхен, где у него мастерская. Мы выпили на брудершафт. Пытался что-то говорить о любви, но сам понимал, что ни он, ни я этому не верим. Пытался свалить всю вину на меня, утверждая, что во мне-то никакой любви к нему нет (чего я и не отрицала), но я, мол, эгоистически желаю взвалить на него двойную тяжесть любви и за себя, и за него, и что этой двойной нагрузки ему не вынести. В общем, мы запутались в вопросах философии любви. К счастью, ему пришла пора уезжать в свой Мюнхен, и мы расстались, обещав писать друг другу. И действительно писали длинные, довольно дурацкие письма. Впрочем, это знакомство помогло мне позднее получить разрешение на въезд в Мюнхен, куда он меня вызвал в качестве своей невесты. Об этом я расскажу позднее.