«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Когда утром попозднее мы оба вышли на балкон знакомиться, передо мною стоял очень молодой — не более двадцати лет — юноша, долговязый, голубоглазый, худущий, белесый, со впалыми щеками и капризным выражением лица. Он представился. Не помню уже его имени, а фамилию моя память мне вчера выдала, хоть и не без труда — Бурлаков. Я назвала свои имя и фамилию, и мы пожали друг другу руки. Он рассказал, что приехал издалека — с Дальнего Востока, и, по-видимому, надолго останется здесь. В отеле «Адлер» он временно, пока не освободится какая-нибудь комната в главном здании санатория. Просит меня помочь ему в переговорах с медсестрой и хозяйкой пансиона, ибо «ни черта не понимает по-немецки». Я обещала, но предупредила, что встаю не рано, и придется мне утренние разговоры с медсестрой вести через стену, лежа в постели. Так и делала, переводя ни в чем не повинной медсестре его негодующие высказывания по поводу злосчастной похлебки (овсяного супа) в значительно смягченных выражениях.

По-видимому, его скоро перевели наверх, в санаторий, потому что я мало что о нем припоминаю. Скоро я обзавелась Verehrer’ами (почитателями), как выражались немцы, то есть постоянными спутниками в моих небольших прогулках, которые становились с течением времени все более длительными.

К концу моего пребывания в Тодтмосе мне разрешено было гулять по три часа в день, а лежать всего два, так что я могла наслаждаться великолепными окрестностями нашей мирной деревушки. Чудесные леса, ручейки, неожиданно пересекавшие дорогу, и настоящий небольшой водопад неподалеку. «Шиллеровская природа! — восклицала я, вспоминая его стихи. — Настоящая романтика! Да еще с этаким чисто сентиментальным немецким оттенком!»

У меня было два постоянных спутника. Первый — польский еврей из Варшавы лет двадцати шести, рыжеватый, знавший моего дядюшку Николая Яковлевича — военного врача, жившего в Варшаве, о котором он отзывался не очень лестно. Второй — молодой красавец Занд из Литвы, лет двадцати четырех — двадцати пяти, о котором я говорила, что он столь же глуп, сколь красив. Они жили на частной квартире в деревне, а обедали в нашем «Адлере».

Потом к нашей компании присоединился еще герр Роман из Ганновера, тоже живший где-то на частной квартире. Этот посвящал мне немецкие стихи, на которые я отвечала русскими, кои сама же должна была переводить ему на немецкий язык. Он все беспокоился, настоящие ли пишу стихи, или дрянные, и показывал их одной русской интеллигентной даме, прося ее высказаться на их счет. Она его успокоила, ответив, что стихи настоящие и даже неплохие.

Иногда мы отправлялись в кафе, где пили кофе с пирожными и выслушивали бесконечные сплетни содержательницы кафе, знавшей всю подноготную местных жителей и постояльцев всех пансионов. Иногда мы заходили на квартиру Занда и его товарища, уютно располагались в шезлонгах на их балконе. Из-под шезлонга вытаскивалась бутылочка вина и тут же распивалась (это строжайше всем больным запрещалось, конечно).