«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

— Да, вы перенесли серьезную болезнь, но, по-моему, она идет на убыль. Я не могу сейчас взять вас к себе в санаторий, мест свободных нет. Да и режим у нас очень строг и суров, а состояние вашего процесса в легких уже не нуждается в таком режиме. Где вы остановились?

— В отеле «Адлер».

— Оставайтесь там. Многие из моих пациентов, кто не в очень тяжелом положении, живут там же. Я назначаю вам режим, питание, вы передадите все, мною написанное, хозяйке отеля. Два раза в неделю вы будете приходить ко мне на прием. Если случится ухудшение, звоните наверх, в санаторий, вам немедленно окажут помощь. Понадобится уход сестры — ее тотчас пришлют. Для начала лежите на балконе вашей комнаты по пять часов в день, гуляйте не более получаса возле дома, а затем посмотрим.

На том и порешили.

Вернувшись в «Адлер», сестра договорилась обо всем с хозяйкой. Заплатила ей вперед за два или три месяца моего пребывания в ее комфортабельном отеле. Конечно, не немецкими марками, которые за день теряли две трети своей стоимости, а швейцарскими франками, которые были в те времена устойчивой валютой.

Сестра день или два отдохнула у меня в прекрасной комнате. Два окна, очень широких, на двух стенах, двуспальная кровать, большой умывальник с двумя фарфоровыми тазами и такими же кувшинами, полными воды, всегда свежей. Дверь, выходящая на балкон с навесом, опоясывавшим весь этаж. У каждой комнаты свой шезлонг с пледом и одеялом, подушками. Питалась я в общей столовой, как и другие ходячие больные. Потом Фанни уехала.

Почти все комнаты нашего отеля занимали туберкулезные больные: одни ждали своей очереди, чтобы попасть в главное здание санатория, другие — ходячие, как я — основывались здесь на разные сроки. В общей столовой был специальный «русский» стол, где собирались за трапезой люди, говорящие по-русски: я, из Петрограда, дама лет пятидесяти с двадцатилетней дочерью из Литвы, совсем чуждые и неинтересные мне особы, еще одна девушка откуда-то из Латвии, говорившая по-русски, — вот, пожалуй, и все.

Позднее за нашим столом целую неделю просидела чета знаменитых артистов — Станиславский и Лилина; они заехали сюда на обратном пути с гастролей в Америке, чтобы навестить своего тяжко больного сына Алексеева, находившегося на излечении в главном здании санатория. Если молодого человека выпускали из санатория для свидания с родными, то очень ненадолго и в сопровождении одной, а то и двух медсестер. Чаще родители поднимались в санаторий в назначенное для свиданий время. Красивая, сильно седеющая голова Станиславского виднелась издали и привлекала к себе всеобщее внимание. За столом он был вежлив, молчалив и как-то насторожен. Я вполне его понимала. Вокруг, в таких же отелях, было некоторое количество русских эмигрантов. Пойди пойми, кто — кто. На лбу не написано. Поэтому я тоже не старалась вступать с ним в беседу. А очень хотелось! Зато Лилина оказалась милой общительной дамой, с которой мы взасос болтали на разные «дамские» темы, не касаясь, однако, серьезных вопросов, особенно политических.

Вскоре я получила посылку от заботливой сестры из Берлина. В посылке оказалось два платья: одно легкое, белое, маркизетовое[179], очень нарядное, другое тоже прелестное — шерстяное, вязаное, зеленое с бежевыми полосами, серо-коричневый шерстяной вязаный костюм и две беленькие блузки с модными тогда Bubikragen[180].